«Дядя Ваня» А.Чехова в театре им. Ленсовета, реж. Юрий Бутусов

Текст няньки произносит дородный дядя с горбом под обсыпанном мукой пиджаком — это Ваня и есть. Нянька, а также и маман (не говоря уже про упоминаемого в пьесе Ефима, прославленного Туминасом в исполнении Епишева), как сценические персонажи в спектакле отсутствуют (зато на сцене валяется то в кресле, то брошенный на пол манекен без верхней части туловища), но наряду с другими их имена обозначены над картонными дверьми в коробке, вынесенной к импровизированной авансцене (для нее сняты первые три ряда партера, так что особо просвещенные питерские интеллигенты учиняют администраторам безобразные скандалы на тему «мы покупали билеты в четвертый ряд и не хотим смотреть артистам в коленки») и заполненные черными пластиковыми мешками «с мусором». Имя над одной из дверью затерто — вероятно, тут «жила» покойная сестра Войницкого, первая жена Серебрякова, мать Сони. Как подбитая птица, Соня бродит в тоске по Астрову, а Елена Андреевна красуется в экстравагантных платьях с браслетами-погремушками на запястьях и щиколотках пленяет и Астрова, и дядю Ваню.

Но самый эксцентричный обитателей этого «коммунального хозяйства» — герр профессор, у которого один стакан и для чая, и для карандашей; в исполнении Сергея Мигицко он поначалу смахивает на «белого клоуна», в котором юродство трудно отделить от исповедальной откровенности, а во второй части спектакля превращается в циничного «рыжего» (не буквально, но по амплуа), агрессивного и бесчувственного. Переломный момент, вероятно — когда Серебряков-Мигицко сметает со стола бутылки (не так эффектно, как это происходит в «Чайке», но пожалуй что более неожиданно). За счет перетасовки персонажей, эпизодов и реплик (а второй чеховский акт еще и перерезан антрактом, сцена Сони и Елены Андреевны следует после перерыва, а встык с ней, без паузы после реплики «Нельзя!», начинается собрание по поводу предполагаемой продажи имения) диалоги превращаются в монологи — конечно, для этого на площадке расположены микрофоны-стойки, «укрепленные» лопатами с черенками вниз (остроумная, пусть и необыгранная сценографическая находка), ансамблевые сцены в дуэты (как обсуждение возможной продажи имения), интимные разговоры в публичные дискуссии.

Про театр Бутусова в связи с «Дядей Ваней» в еще большей степени, чем другие его постановки, можно сказать формулой, использованной по отношению к одному поэту (но Бутусов тоже поэт, просто говорит не вербальными, а визуально-пластическими образами): точно не его слово, точно его состояние. Вот когда, например, Астров на реплике «Я бы дал ей понять, что полюбить ее не могу», кладет руку на руку Соне… — слова значение теряют. Состояние отчаяния, градус которого нарастает в спектакле до того, что в кульминационном эпизоде Соня хватается за топор, крушит картонную стену, сваливает двери в кучу, обливает кучу бензином и поджигает, а на обломках, на пепелище обтерханные, облитые, обрызганные, еле стоящие на ногах обитатели «имения» как будто даже ненадолго успокаиваются. Успокоение временное и иллюзорное, но все-таки пауза, передышка, «мы отдохнем…» — и опять начнем. В спектакле поэтому нет яркой точки — дядя Ваня лежит плашмя, а Соня продолжает свой как будто истеричный, но на самом деле твердый, неуклонный «бег на месте» с его портфелем.

Читать оригинальную запись

Читайте также: