майонез — друг человека: «Бы» Д.Соколова в театре «Практика», реж. Дмитрий Соколов

Театр «Практика» | Спектакль: Бы

«Практика», да и все мы (позволю себе по такому поводу сказать «мы», не боясь преувеличения) в трауре по поводу ужасной и нелепой смерти Казимира Лиске — но шоу маст гоу он и одновременно с похоронами в театре выходит плановая премьера. Первая сцена спектакля, где на 60-летие к матери в захолустный Сухой Луг (или Лог — я не вполне четко расслышал) приезжает из Москвы сын-гей Сергей, да не один, а с бойфрендом из Франции, а мать, причем не пролетарка, а скорее провинциальная интеллигентка, педагог в музыкальной школе, перед лицом своих товарищей-односельчан не способна принять гомосексуальность давно самостоятельного отпрыска и все пытается безуспешно подложить ему «невесту» из местных, вызывает в памяти трагикомедии Николая Коляды начала 1990-х, где такого плана персонажи — «пришельцы» или «возвращенцы», в силу обстоятельств внешних или внутреннего слома пытались безуспешно наладить порванные связи со средой, где бейлис считают «говном, сгущенкой с водкой», сыр бри — «тухлятиной», и где «майонез — друг человека», потому что такую еду без майонеза даже кошка не хочет есть. Ну или «Пьесу про геев», которая вроде бы сравнительно недавно, а кажется, что уже в другой жизни, шла на сцене «Практики» при первом ее руководителе, тогда пропагандировавшем либерально-политкорректные западные идеи, а ныне после развода, воцерковления и нового брака с той же самоотдачей продвигающей семейные ценности вкупе с духовностью, традицией и великой империей. Однако с пьесой Соколова не все так «просто» — построена она в форме «темы с вариациями», и во второй вариации та же мать переживает не менее острый конфликт с другим сыном, уже не Сергеем, но Сергеем Анатольевичем, обращающимся к ней на Вы, и не московским геем, а молодым ученым из Екатеринбурга, собравшемся на пять лет в канаду с новой женой-практиканткой, которую мать принять и видеть рядом с единственным с ыном оказывается ничуть не проще, чем бойфренда-француза. Вариация третья — Серый, пьянь в майке-алкоголичке, вытягивающий из матери-юбилярши последние гроши на опохмел, не прощающий ей расставание с отцом, музыкантом, вынужденным съехать с квартиры на дачу, ни отчима, давно уже покойного, ни, как выясняется, аборт, который сожительница-алкоголичка сделала на деньги матери и по ее уговоры — впрочем, на подходе новый приплод от Дашки из соседнего подъезда. Наконец, четвертая «вариация» — почти бессловесный Сереженька, не то аутист, не то с синдромом дауна, во всяком случае «особенный» и уж всяко безобидный, всяко при матери, может, в своем роде «идеальный сын». Однако все это, от гея до дауна — мираж, химеры. Одному из «сыновей» героиня, Надежда Михайловна, призналась мимоходом, что по настоянию матери после того, как мужа-музыканта отправили на Дальний Восток на два года, пришла уже было в клинику делать аборт, но в последний момент сбежала. В действительности — не сбежала. И нет у нее детей, кроме бездарных учеников в музыкальной школе, некому, кроме них, поздравить с юбилеем.

Мать Надежду играет единая во всех вариациях актриса из новосибирского «Глобуса» Людмила Трошина, которую совсем недавно можно было видеть в «Дыхании» Марата Гацалова, в сходном амплуа и в аналогичном антураже.

Пьеса Соколова, при всей условности приема, описывает, и на вполне привычном для русскоязычной драматургии последних лет тридцати, стилистическом уровне (Коляда, Галин, «уральская школа», далее везде) житейские ситуации, узнаваемые, достаточно распространенные и «по-житейски» достоверные — но именно «по-житейски». Тогда как режиссер Соколов помещает эти «жизненные» истории в подчеркнуто, предельно условную обстановку — с причудливыми геометрическими фигурами-«вешалками» в руках у молодых актеров-«брусникинцев», играющих разных «сергеев-сереженек-серых», неоновая рамка, замедленные движения в искусственной подсветке, саундтрек Фаустаса Латенаса, опять же (обозначенного в программке как Лате — даже если техническая опечатка, нехватка трех букв, все равно симптоматичная и символичная). Так же и на контрасте с Трошиной, громко, «жирно», с натуральной слезой проживающей драму воображаемого материнства под вопросом «что было бы если бы…» все четыре партнера выполняют гимнастические упражнения, существуют в абстрактной геометричной (подстать «вешалкам») пластике, монотонно и однокрасочно интонируют свои реплики. Коль скоро драматург и режиссер — одно и то же лицо, сомнения в сознательности такого подхода к материалу отпадают. И в результате «Бы» производит впечатление пьесы условного «уральского драматурга» (типа Коляды или его плодящихся год от года «подколядок»), поставленного условным «европейским режиссером» (ну типа Кэти Митчелл, не к траурной ночи будь помянута). Слезы матери Надежды в неоновой подсветке, вероятно, для кого-то засверкают бриллиантами, я их воспринимаю как театральную бижутерию, в своем «сегменте» достаточно качественную — но подделку; или благонамеренную пластиковую жвачку, без майонеза едва ли годную в употребление. С другой стороны, пластиковый «Бы» Соколова лично для меня куда предпочтительнее клюквенного сока галинского «Амстердама», где сходный набор проблем подается столь бесхитростно, что от этой простоты становится нестерпимо муторно.

Что касается пафоса и морального урока, на которые «Практика» во все периоды своего существования была так щедра (хотя и исходила из очень разных предпосылок в то или иное время), то в случае с «Бы» он двоякий. С одной стороны, нетрудно заметить, что оставь Надежда ребенка, откажись от аборта, сбеги из клиники — и быть ей матерью либо гея, либо алкаша, либо дауна, а по стандартам Сухого Луга (Лога) еще неизвестно, что страшнее; и если повезет, вырастет из сына специалист, университетский профессор, то все равно, защитив докторскую, подцепит лаборанточку и умотает от мамочки за тридевять земель на максимально долгий срок, оставит ее одну так и так куковать с бездарями-учениками. С другой стороны, можно, конечно, при больше желании увидеть в «бы» художественное заявление и против абортов: ну и что, подумаешь — гей, алкоголик, даун, эмигрант, лишь был бы счастлив, нужно ли другой радости для матери, другой надежды для нее?

Читать оригинальную запись