«Траурная ночь» И.С. Баха», фестиваль Экс-ан-Прованса в Большом, реж.Кэти Митчелл, дир.Рафаэль Пишон

В формулировке «сценическое прочтение кантат И.С.Баха» уже одно только слово «прочтение» смущает, но может быть это трудности перевода и в оригинале имеется в виду нечто иное. По факту и с «кантатами Баха» не все гладко, список использованных в композиции музыкальных номеров выглядит следующим образом:

Мотет (Иоганн Кристоф Бах)
«Mit Weinen hebt’s sich an»
Синфония
(кантата BWV 146)
Хор «Ich elender Mensch, wer wird mich erlosen»
и Речитатив альта «O Schmerz, o Elend!»
(кантата BWV 48)
Ария сопрано «Die Seele ruht in Jesu Handen»
(кантата BWV 127 )
Речитатив альта и тенора «O schwerer Gang»
(кантата BWV 60)
Ария тенора «Es rei?et euch ein schrecklich Ende»
(кантата BWV 90 )
Речитатив альта «Zwar fuhlt mein schwaches Herz»
(кантата BWV 8)
Ария альта «Stirb in mir»
(кантата BWV 169)
Хор «Du wollest dem Feinde nicht geben»
(кантата BWV 71)
Речитатив баса «Wohl aber dem»
(кантата BWV 105)
Ария баса «Es ist vollbracht»
(кантата BWV 159)
Хор «Schauet doch und sehet»
(кантата BWV 46)
Ария баса «Ich habe genug»
(кантата BWV 82)
Хорал «Vor deinen Thron» (BWV 668)
Переложение для вокального квартета и консорта блокфлейт Рафаэля Пишона

То есть нарезка отдельных фрагментов, и помимо кантат Баха, и не совсем «того самого» Баха — но это, допустим, для «сценического прочтения» детали несущественные. Как таковое «прочтение» — филигранно выстроенный, но незамысловатый по идее перформанс: умер глава семейства, наследники возвращаются с похорон, разбирают вещи покойного, поминают и поют. Поют они Баха, а у Баха, да еще в надерганных под соответствующий замысел ариях, речь все больше идет не просто о смерти, но об искуплении грехов, о спасении души. Повторяясь многократно, строчки текста превращаются в своего рода молитву. Но что там с грехами мертвеца — неизвестно, и не спросишь, хотя покойник, между прочим, среди живых присутствует во плоти, по большей части пребывая на задним плане, но порой подходя к поминальному столу, и даже с сольной арией!

Увы, когда у покойника прорезался голос (бас Фроде Ольсен)… как бы помягче сказать, чтоб лишний раз не согрешить — в общем, кратковременное «воскрешение из мертвых» себя не оправдало. С живыми полегче, хотя тоже все неровно — женские голоса более-менее прилично звучали («старшая дочь» — сопрано Мириам Арбуз, младшая — меццо Мариан Дейкхёйзен), бас-баритон Андри Бьорн-Робертсон, выступающий за старшего сына, пел средне, что касается младшего, тенора Руперта Чарльзворта, то он хоть и нервничает сильнее остальных, переживает вплоть до того, что проливает красное вино, а все же это не повод расходиться с оркестром. Но кстати, ансамбль «Пигмалион» под управлением Пишона — лучшее в музыкальном плане «Траурной ночи».

Возвращаясь же к «сценическому прочтению» — возможно, в камерной обстановке, на «крупном плане» вся эта меланхолия в рапиде выглядела бы и искренней, и оригинальной. Но, во-первых, подобных спектаклей множество — и музыкальных, и танцевальных, пластических, пантомимических, где семейная драма передана через замедленные механистические движения, задающие скрытое напряжение между близкими, родными друг другу персонажами. А во-вторых, в том виде, как показали «Траурную ночь» артисты на сцене Большого, ну совсем никакой «траур» и не ночевал, одна лишь тоска да уныние. А уныние, между прочим — опять-таки грех.

Но главная проблема не только конкретно этого опуса Митчелл, а и множества аналогичных, где современный режиссер или художник работает с образностью и подтекстами старинной религиозной музыки, живописи (вспомнить Кастелуччи), литературы и т.д. — невозможность инструментарием сегодняшних художественных технологий, да при агрессивно секулярном мировосприятии, не то что суть постичь, но и внешнюю форму этих произведений сколько-нибудь внятно освоить. Получается дежурное такое мероприятие — музыка вроде звучит (кстати, финальный хорал — фонограммный, что ли?! или хористы где-то спрятались, пока солисты коробки разбирали? или оркестранты из ямы немножко подпели в конце?), артисты ходят, сидят, носят свои и чужие пиджаки (дочь примеряет на себя пиджак умершего отца, его ботинки вытаскивают из коробки и ставят в центр поминального стола), а между тем ничего не совершается у них внутри, не только папа, но и все остальные тут — мертвецы, а еще вернее — роботы в заданной режиссером сугубо механической структуре.

Какие там грехи, какое спасение, жизнь вечная и прочее? Просто коробка, просто ботинки, просто музицирование — все просто. В «Написано на коже» художник Вики Мортимер хоть декорацию многоэтажную выстраивала, ее, если заскучаешь, можно было подолгу рассматривать в деталях; оформление «Траурной ночи» той же Мортимер минималистское, глазу зацепиться не за что, остается слушать ушами, но тогда и «прочтение» сводится к «оформлению» — и чем тогда, кроме чисто технического (причем не в плане вокала, опять же, а технического в прямом смысле слова — точности света, подбора предметов, выверенности движений) качества отличается продукция оперного фестиваля Экс-ан-Прованса от театрализованного вечера в какой-нибудь захудалой провинциальной филармонии? С другой стороны, мне трудно понять ту часть «просвещенной публики», что мероприятие продолжительность час с копейками, сколь угодно унылое, покидало прямо по ходу, не преминув громко хлопнуть дверью — им в зрелище от Кэти Митчелл и Вики Мортимер на музыку Баха не хватило чего, кордебалета с перьями?

Читать оригинальную запись

Читайте также: