Смерть как общение

«Траурная ночь». Бах Иоган Себастьян композитор. Оперный фестиваль в Экс-ан-Провансе (Франция) совместно с Нидерландской национальной оперой (Амстердам), Национальной оперой Бордо (Франция). Реж. Митчелл Кэти, дирижер Пишон Рафаэль. (Премьера 16.07.2014)
Траурная ночь; 9

У Павича в «Хазарском словаре» есть хороший образ в диалоге о смерти и боге.

Видишь, – обратился он ко мне равнодушно, – насекомое сейчас высоко наверху, под белым потолком галереи, и его видно только потому, что оно движется. Глядя отсюда, можно было бы подумать, что это птица высоко в небе, если считать потолок небом. Моль этот потолок, вероятно, так и воспринимает, и только мы знаем, что она ошибается. А она не знает и того, что мы это знаем. Не знает она и о нашем существовании. Вот и попробуй теперь установить с ней общение, попытайся. Можешь ли ты ей сказать что-нибудь, все равно что, но так, чтобы она тебя поняла и чтобы ты был уверен, что она тебя поняла до конца?
– Не знаю, – ответил я, – а ты можешь?
– Могу, – сказал старик спокойно, хлопнув руками, убил моль и показал на ладони ее расплющенные останки. – Ты думаешь, она не поняла, что я сказал?
– Так можно и свече доказать, что ты существуешь, загасив ее двумя пальцами, – заметил я.
– Разумеется, если свеча в состоянии умереть… Представь теперь, – продолжал он, – что есть кто-то, кто знает о нас все то, что мы знаем о моли. Кто-то, кому известно каким образом, чем и почему ограничено наше пространство, то, что мы считаем небом и воспринимаем как нечто неограниченное. Кто-то, кто не может приблизиться к нам и только одним-единственным способом – убивая нас – дает нам понять, что мы существуем. Кто-то, чьей одеждой мы питаемся, кто-то, кто нашу смерть носит в своей руке как язык, как средство общения с нами. Убивая нас, этот неизвестный сообщает нам о себе. И мы через наши смерти, которые, может быть, не более чем просто урок какому-нибудь скитальцу, сидящему рядом с убийцей, мы, повторяю, через наши смерти, как через приоткрытую дверь, рассматриваем в последний момент какие-то новые пространства и какие-то другие границы. Эта шестая, высшая степень смертного страха (о котором нет воспоминаний) держит всех нас вместе, в одной игре, связывает всех ее участников, не знакомых друг с другом. В сущности, иерархия смерти – это то единственное, что делает возможной систему контактов между различными уровнями действительности в необъятном пространстве, где смерти, как отзвуки отзвуков, повторяются бесконечно…

Вот и этот спектакль о трауре и смерти, но он о боге, о том, что смерть напоминает нам о боге, или точнее о том, что есть вне нас, можно называть это богом, а можно еще как-то. Кантаты Баха хороши сами по себе, а хорошо исполненные, они еще более хороши. Митчелл, в данном случае, придает им очень простую режиссерскую аранжировку. Она собирает эти кантаты и выстраивает их вокруг траурного стола. Минимальная сценография, минимальная режиссура. Почти концертное исполнение. Главный режиссерский вклад — постановка замедленных, неторопливых движений всех участников. Бах великолепен, исполнение было подарком для слуха, глаза при этом можно было закрывать. Картинка хорошая, но к звучанию она добавляла немного. Простота режиссуры, в данном случае, — верное решение. Два показанных спектакля Кэти Митчелл воспринимаются на контрасте. «Написано на коже» — технически усложненный спектакль, весь умозрительный до деталей, весь просчитанный и сделанный. Даже все эмоции там просчитаны до мелочей, настолько, что им неоткуда спонтанно выскочить ни у исполнителей, ни у зрителей. А «Траурная ночь» наоборот – торжество простоты режиссуры, не пытающейся что-то сделать с превосходной музыкой.

Читать оригинальную запись