Памяти Казимира Лиске

Мой текст памяти Кэза

http://www.teatral-online.ru/news/18239/

И еще фото — из альбома, который мы делали к 70-летию Школы-студии, это начало интервью с Кэзом.

Полностью текст ниже.

Казимир Лиске:

Мы постоянно слышали такие слова, что мы худший курс во всей Школе-студии, поэтому поведение было всякое. Но могу сказать, что нас до сих пор что-то соединяет несмотря на то, что уже прошло какое-то время. Большая часть ребят осталась в «Сатириконе», Быстров и Варущенко стали стажерами Художественного театра. Опыт нашего обучения был очень серьезный и драматический, мы столкнулись с какими-то очень важными вопросами так рано, что, мне кажется, это сделало нас взрослыми.

В конце первого курса погиб Фима Рощупкин, а Темы Применко не стало в середине третьего курса. Эти два события изменили нас. Такого же не бывает! Такие молодые! Это сделало нас другими, поменяло наш взгляд на жизнь, не всегда в лучшую сторону. И многим , я думаю, педагогам особенно, неприятно про это все вспоминать.

Были какие-то победы в работе. Был пластический спектакль, где работал весь курс, — хореография Аллы Михайловны Сигаловой, мы этот спектакль возили на фестивали. Был «Гамлет», где Один Байрон играл, было «Горе от ума» Виктора Рыжакова. Мы очень хотели продолжать играть Грибоедова, но как-то все не получалось, и мы расстроились, обиделись, что не можем объединиться. Эта работа была проявлением нашего союза, эмоционального такого союза — и это как-то срабатывало для многих, кто смотрел. Но, наверное, это был и такой урок, что все постоянно меняется. И в жизни, и в театре. Театр постоянно умирает, ты думаешь, что он есть, а его уже нет. Даже великие театры умирают, это вещь лет на десять, а дальше он превращается уже во что-то другое. И мы очень четко это почувствовали. Теоретически ты знаешь: театр умирает, но что делать, когда театр умирает прямо перед тобой, прямо на руках. Умирает в прямом смысле слова. За что зацепиться, что можно использовать? Театр может быть только здесь и сейчас.

Мы два раза ездили в Америку, там Константин Аркадьевич нас познакомил с Михаилом Барышниковым и его бывшей женой Джессикой Ланж, и еще с разными людьми. Для нас с Одином это был своеобразный подарок: что долгого периода здесь, в России, с нашими однокурсниками поехать к нам на родину. Я помню, как это было для меня важно, чтобы друзья тоже видели, откуда мы. Это как к себе домой привезти старых товарищей. И стыдно за свой дом иногда бывает. И гордо. Большинству очень понравился Нью-Йорк, и сам этот опыт — что мы играем в Нью-Йорке, в центре Барышникова — нас волновал. Я смотрю на эти фотографии, все там молодые, красивые, живут своей мечтой, иллюзиями.

Мы два раза ездили на Байкал с курсом, и это было для меня, наверное, такой пик в человеческом смысле. Это была родина погибшего Ефима Рощупкина. Он из города Байкальска, и мы остались в очень хороших отношениях с его семьей, родителями, мы съездили туда со спектаклями, а потом еще отправились в поход. Что это было для нас, американцев, — увидеть Сибирь настоящую, Россию немосковскую! Байкал — это невероятно! Это мощь вселенной, не просто земли, а именно вселенной, космоса. Там другая совершенно природа и такой источник энергии, мы все это почувствовали. Играли в Байкальске в ДК, потом в Шелехове. А потом мы с Одиным туда же привозили наш детский спектакль «Лафкадио». Там понимаешь, что такое Россия. Где мы все-таки находимся. И как-то друг друга там мы увидели тоже как бы впервые.

Потому что театр… Вот Серебренников недавно говорил о том, что театр перестал быть «местом», местом силы, притяжения. Иногда у меня такое ощущение, что Школе этого не хватает, что именно наш Учебный театр перестал был таким местом — многие курсы стараются не работать на этой сцене. Увидели мы эту Россию и начали мечтать о том, чтобы у нас тоже появился свой дом, мастерская, объединение.

Я ведь долго шел к Школе-студии. Сперва я приехал в Россию по стажировке О’ Ниловской программы. Я учился в Бостоне на факультете итальянской литературы и там понял, что хочу стать актером. Параллельно в Америке занимался в вокальной группе, стал директором этой группы. Потом узнал про русские возможности. Получил грант и приехал, в Москве жил год и понял, что этого недостаточно, надо еще побыть. В Бостоне я познакомился с Одином, и мы решили, что будем поступать на курс К.Райкина. Я приехал сначала на три месяца и остался почти на девять лет. Похоже на рекламу: «Приведи друга, получишь скидку… Я думаю что без Одина я бы не остался надолго.

Бывало, что очередной таксист иногда скажет какую-то гадость про США, но ты понимаешь, что он просто не знает, о чем говорит, не потому, что нельзя иметь такую позицию (я сам очень с вопросом отношусь к своей стране), а потому, что в основном люди пользуются стереотипами. Есть критика политики и культуры, но об американском народе я слышал мало отрицательного, а в моем круге общения люди все-таки культурой интересуются.

А вот когда я разговариваю с моими друзьями, которые работают в театре в Америке, я понимаю самое главное отличие: в Школе-студии МХАТ студенты учатся жертвовать своей жизнью в буквальном смысле ради этой профессии. По-настоящему. Ничего другого нет. У тебя нет никаких выходных – только театр.

Я не сказал бы, что есть какой-то метод у Школы-студии. Мне кажется, это иллюзия. Я же этого ждал на самом деле, я думал, что я на это и иду, когда поступал. Но метод — это человек. То есть у каждого мастера свое понимание театра, работы — и мне кажется, что главное понимание — это то, что любовь к театру и работа в театре — это одно и тоже. И что любовь это — труд. И что этот труд — добиться диалога настоящего.

В Америке это не так. Они могут много работать, но все равно удивляются: чего ты там делаешь, не бывает учебы семь дней в неделю. «У тебя нет времени нам позвонить, ты что?» Они обижались на меня. Но обижались и на моего однокурсника из Рязани Андрея Блажилина. Родственники говорили: «Андрей, ты не звонишь». Он говорит: «Да я не могу, я заканчиваю в 12 часов ночи, вы же спите…»

Действительно самое сложное и самое трудное — остаться личностью в таком ритме, остаться собой, самосовершенствоваться, читать. Иностранцам проще, потому что достаточно вспомнить, откуда мы и поговорить с кем-то по-английски, сразу возвращаются ощущения своей культуры, сразу чувствуешь, что мы все-таки отличаемся от этой страны. Менталитет разный, но для актера репетиционный процесс — это и есть поиск самого себя. Казалось бы, коллективное дело, все на виду, спектакль делается с другими, но ты все равно работаешь над собой. Сознаешь свои ошибки и на следующий день приходишь уже другим.

Я сейчас преподаю на первом курсе Виктора Рыжакова, и наши студенты делают этюды по советскому музыкальному кино. Смотрим фильмы 30-х годов: «Волга-волга», «Веселые ребята», «Цирк», берем какие-то сцены. Ребята путаются все время, говорят: «Мы же не можем, как они, это же другие люди, другое время». Но это же самое главное, что они — другие. И самое главное для артиста — увидеть себя личностью в пересечении твоего персонажа с тобой, в вибрации с придуманным человеком, каким бы чужим он не был.

Какие-то простые слова наших мастеров запомнились. Я вспоминаю слова Виктора Рыжакова, мы его провожали в Питер, он сел в машину, закрыл дверь, потом открыл опять и говорит: «Вот запомните, важно же не театр, а что из него может произойти». В этот момент мы жили все какими-то именно театральными вопросами, важно было понять, что в театре мы строим не образ, а что за ним. То есть важная позиция. И было много моментов в Школе, когда я чувствовал, что мы делаем что-то такое ради образа, а позиции нет. У ребят Кирилла Серебренникова, которые сформировались именно как курс, сформировалась эта позиция, которая все держит. Вот это самое главное, а не эстетика какая-то. Или стиль. Мне кажется, что в этом смысле Школа-студия МХАТ сильна, потому что дает возможность разным художникам сформулировать свою школу и свою позицию.

Ребята мне, конечно, помогали с русским языком. В основном, конечно, тем, что стебались бесконечно над мной, обсуждали мои нелепицы. Первые занятия мы с Одином просто ничего не понимали, тем более на лекциях Силюнаса с его прекрасным метафоричным языком. Для нас же это была просто пытка. Сидишь полтора часа, тебя вырубает, ты хочешь спать. Педагоги помогали с языком, речевики: Светлана Иванова, Маша Зорина, Марина Станиславовна Брусникина.

Общежитие Школы-студии МХАТ делит здание с общежитием студентов Щепкинской школы. В одну из зим выпал первый снег, и мы вызвали ребят с той части здания, что в сквере возле Дома пионеров играть в войну в снежки: кто кого. И это было так красиво, потому что сначала все кидаются друг на друга, а потом расходятся очень по-доброму. Две разные школы в конце соединяются в большой-большой круг, что-то там поют — я уже не помню, что, да и не знал этих песен. Было уже темно, двенадцать часов ночи, мы все мокрые, холодные стоим, что-то поем друг другу, а потом сыграли в платочек, когда все друг с другом целуются, и это было так наивно и красиво, и совершенно из другого мира. Не американского. У нас, к сожалению, нет таких традиций.

Мне было важно поступать к Константину Райкину. Когда я учился в О’ Ниловской программе, мы всей группой на «Ричарда III» Юрия Бутусова в «Сатирикон». Я думал: «Господи, я хочу узнать этого человека, я хочу знать, как они это делают, я хочу все про это знать». И потом, в первые дни учебы мы с Одином очень мало знали слов, но когда приходил Константин Аркадьевич, мы понимали все, что он говорил. Он не просто давал замечания, которые повторял много раз, твердил, он как какой-то ученый, он четко определяет проблему, делает вывод. И ты потом эту проблему в себе решаешь сам. Энергия такого профессионала, такого человека, который так работает на сцене, у которого есть просто огромнейший опыт в этой профессии, — эта энергия передается. И просто быть рядом с ним, вызывать на себя его внимание — это уже школа.

Читать оригинальную запись

Читайте также: