Урок истории

БОРИС ГОДУНОВ”, П.Штайн, “ET CETERA”, Москва, 2015г. (8)

Интересно начинается спектакль. Занавес поднимается – сцена пуста. Сразу же открывается боковой карман справа. Там, в маленьком пространстве (под низкими сводами) играют первую сцену пьесы – «Кремлевские палаты». Шуйский с Воротынским, как и зрители в зале, смотрят на пустую сцену:

Наряжены мы вместе город ведать,
Но, кажется, нам не за кем смотреть:
Москва пуста…

Миг чистой зрительской радости — вот так просто и так эффектно, театрально поставил режиссер реплику про «пустую Москву». И тут ведь не только следование букве. Из дальнейшего становится ясно, что пустая сцена это точка отсчета. Это не просто театральная сцена, это историческая сцена и она поначалу «пуста», история творится не на широкой сцене, не у всех на виду. История творится в боковых карманах, в маленьких комнатах дворцов, в разговоре шепотом, с глазу на глаз. Историю творят политики, царедворцы, творят в тайне. Вот потому нам потомкам, зрителям исторических событий прошлого, так трудно их увидеть и понять. Нам «не за кем смотреть».

Один блогоприятель написал у себя в профиле ЖЖ такой девиз:

Полагай несущественным явное в мире,
ибо тайная сущность вещей не видна.

Это из Омара Хайама, а первые строчки четверостишия:

Всё, что видим мы, видимость только одна
Далеко от поверхности мира до дна.

На поверхности только рябь. Но бывают такие редкие моменты в истории, когда тайная сущность вещей про-является, то есть становится наглядной, видимой. Видимой непосредственно, словно на широкой исторической сцене. О таком узловом моменте русской истории, писал Пушкин (он как раз хотел проявить «тайную сущность вещей»). И спектакль об этом – о появлении народа на исторической сцене. Но это станет понятно только в финале. А пока за первой репликой Воротынского следует ответ Шуйского и сразу вторая зрительская радость. Слова Шуйского, а главное интонация, с которой Скворцов их говорит, так узнаваемы, так современны. Фейсбук-резонер – язвит, комментирует:

Народ еще повоет да поплачет,
Борис еще поморщится немного,
Что пьяница пред чаркою вина,
И наконец по милости своей
Принять венец смиренно согласится;

Из дальнейших слов Шуйского образ разворачивается еще интереснее и тоже узнаваемо. Он не только комментатор, он одновременно и во власти и в оппозиции, и допущен к кормушке и «выше этого». Занимает позицию «совести нации»

Какая честь для нас, для всей Руси!
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача и сам в душе палач,
Возьмет венец и бармы Мономаха…

Одним словом, «ГодуновхужеГитлера» :)

Реалистический и сатирический образ интеллигента-политика-политикана homo politicus, полностью вовлеченный в государственные дела (то есть в дворцовые интриги, обсуждение и демагогию). Собственно государственные дела и состоят из дворцовых интриг. Никто, кроме царей и царедворцев, историю не творит. Ну не народ же!

Это ясно из следующей сцены (Красная площадь) тоже очень эффектно поставленной. Народ выходит на сцену и это только театральная сцена, не историческая. Народ ходит по кругу, топчется и потом сцену «Девичье поле. Новодевичий монастырь» мы видим с изнанки. Эффектная работа режиссера с пространством продолжается. Где-то там в первых рядах народ играет отведенную ему роль («повоет да поплачет»), а в задних рядах ничего не видно, трое ребят уселись в кружок, то ли сейчас во что-то сыграют, то ли на-троих сообразят, баба младенцем занимается. Ведут свою частную, не-историческую жизнь. А потом все вместе тащат через сцену огромный колокол. Метафора. Эта картинка застревает в памяти. И очень непросто сформулировать что тут, тут много (и «общество» и «на своем горбу» и колокол-символ из «Андрея Рублева»).

И уже совсем интересно становится, когда у Шуйского-Скворцова в спектакле появляется антипод. Это Пимен-Плотников. Шуйский максимально вовлечен, Пимен максимально отстранен. Шуйский создает политический шум, творит политику, Пимен шум отфильтровывает, пишет историю. Контрастные персонажи и актеры играют в максимально контрастной манере. У Скворцова современная органика, быстрая мимика и в интонации всегдашняя ирония, а у Плотникова окладистая борода, архаика и декламация. По лицу не опознаешь, а по голосу актер опознается мгновенно (программку не покупал и даже не знал, что Плотников в этом спектакле участвует).

Кстати, в пьесе Пушкина у Пимена совсем другой антипод, тоже «человек литературного труда» – поэт из польской сцены («приближается, кланяясь низко и хватая Гришку за полу» вручает Самозванцу стихи). Но в спектакле выстрелила не эта пара. Первое действие опирается на Шуйского и Пимена.

А как же главные герои пьесы, Годунов и Отрепьев? К главным героям режиссер и актеры (Осипов и Давыдов) подошли слишком буквально (у первого шапка Мономаха у второго бородавки – да такие крупные, что их, как и шапку, видно даже с последних ряда балкона, наверное, я сидел в бельэтаже :). Шапка и бородавки заслонили лица. Буквальность превратилась в иллюстративность, а сцены с участием Годунова и Отрепьева — в живые картины.

Это сильно подпортило второе действие. Пимен больше не появлялся. У Шуйского совсем мало текста и ничего нового с ним не происходит. Смысловое напряжение ушло, а иллюстрации, исторические картинки остались и даже стали скатываться в откровенный лубок (кровавый мальчик и так то уж слишком буквально-кровавый, вознесся над троном, сцена с наемниками вышла пародийной не в тон остальному действию). Игра с пространством, так увлекавшая в начале, то ли приелась, то ли стала менее изобретательной, все фишки с перебросом действия в боковые карманы выстрелили сразу, а больше карманов у этой сцены нет, только два.

Выручил народ. На «своем горбу» вытянул этот спектакль. И не в карманах (в карманных сценах народ не участвовал), а непосредственно на сцене. На сцене театральной и на сцене исторической. Финал режиссер поставил про то, что народ вышел на историческую сцену. В этом смысл его знаменитого финального безмолвствования. В этом урок. Урок, который мне сразу напомнил самый знаменитую постановку Штайна на русской сцене – «Орестею». Тоже был спектакль-урок. Урок, который античная древнегреческая цивилизация дала всем нам, ее наследникам (и немцам и русским). По ходу действия многочасового спектакля все мы — и главный герой Орест (Евгений Миронов), и хор, и зрители становились другими, получали важный опыт (сложностей, противоречий и антиномий человеческого общества и способов их согласования).

В чем же состоит урок «Бориса Годунова» Штайна? Что происходит в финальной сцене? Происходит убийство. На глазах у народа и на глазах у зрителей. Мизансцена так мастерски и так просто выстроена, что народ в зале и народ на сцене смотрят н происходящее вместе и видят одно и то же (и тем обьединяются в один народ). Убийство совершается не буквально на глазах, а условно-театрально. В этот момент буквальность, которая и радовала поначалу и огорчала потом, из постановки уходит. Детей Годунова не режут на глазах у народа, это происходит не на открытой сцене, а в закрытом помещении, в коробочке (еще один очень удачный момент игры с пространством) и только на окне появляется красная полоса (что тут же отыгрывается в реплике бояр «отравили себя ядом»). Реакция народа на увиденное (одно) и услышанное (другое) оказывается неожиданной, народ отказывается повторять то, что ему велят. Народ вообще перестает говорить (как раз про подобный исторический момент писал Маяковский – «улица корчится безъязыкая», в 100-летний юбилей полезно вспомнить).

Народ по ходу спектакля меняется, он уже не та разрозненная массовка у Новодевичьего и не та артель, что тащила колокол. Народ в пассивном, страдательном залоге как массовка в чужом спектакле (Шуйский – «давай народ искусно возмущать») или как тягловая сила. Финальная перемена случается не вдруг, она хорошо подготовлена (и Штайном и, видимо, самим Пушкиным, режиссер ничего не придумывал, ставил, как написано). В предфинальной сцене народ сначала сбивается в толпу погромщиков (в тексте: Народ (несется толпою) — Вязать! Топить! ). Но потом эта толпа перестает действовать, как единое целое, рассыпается на отдельных людей, единомыслие сменяется разномыслием, люди останавливаются перед клеткой. И вот только потом безмолвствование. И действие, сценическое действие, которое можно назвать словом сплочение. Толпа погромщиков распавшись вновь собирается уже в народ и что произойдет в следующую минуту? Гаснет свет, спектакль заканчивается. Думайте!

Очень любопытно было послушать, о чем говорят зрители, расходясь со спектакля. Спектакль непремьерный, обычная публика. По моим наблюдениям, такие зрители очень редко говорят о спектакле. В лучшем случае оценочно – понравилось, не понравилось. Реже про театральную сторону, кто как сыграл. И уж совсем редко про содержательную. На этот раз зрители говорили об истории. Выходя из театра, услышал такую реплику (и она как раз касалось того, что произойдет после) — «Самозванец тоже недолго процарствовал». Мне очень нравится этот ход мысли. И не мне одному. Именно на включении судьбы Самозванца в историю Бориса Годунова был построен финал спектакля Николая Коляды.

Читать оригинальную запись