вчера, а не там: «Мой мужик на севере» И.Васьковской, Новокузнецкий театр драмы, реж. Сергей Чехов

В отличие от других периферийных коллективов, которые показали себя, пока я, разбитый на луже, валялся в койке, драматический театр Новокузнецка в Москву приезжает практически ежегодно. В прошлый раз везли «Муму» — стилизованный «открытый урок» в школе по хрестоматийной повести Тургенева. А до этого чеховского «Иванова». Спектакли, то есть, и по материалу, и по постановочному решению очень разные, и различными режиссерами поставленные. Объединяет их одно — вторичность. В меньшей степени это касается, как ни странно, полусамодеятельной «Муму», в наибольшей — сработанного «под современный европейский театр», пусть подделка вышла и довольно качественной, «Иванова» Шерешевского. В случае с «Мужиком…» вторичность еще очевиднее, поскольку уровень режиссерских претензий зашкаливает.

Что за содержание Сергей Чехов с художником Анастасией Юдиной вкладывали в понятие «киносонеты» (а жанр спектакля обозначен именно так) — не знаю, по факту пьеса Ирины Васьковской «Девушки в любви» порублена в мелкую капусту и четыре десятка пронумерованных эпизодов выполнены в каких угодно стилистиках, от читки и драматического монолога до пластического перформанса, только не в эстетике «традиционной русской психологической драмы». При том что артисты просто на диво хороши, да и драматург, что редкость — одна из немногих по-настоящему талантливых театральных сочинительниц «любимовского» розлива (ее пьеса в рамках триптиха «Кот стыда» поставлена Брусникиной в РАМТе).

С трудом удается выловить из этого мутного варева рудименты сюжета: героиню пьесы зовут Варвара, она мыкается по съемным комнатам, пытается, как и ее лучшая подруга Катя, наладить жизнь, что в нечастые моменты трезвости женщинами осознается как присутствие рядом мужчины. Несмотря на мелодраматизм и где-то откровенно «бабский» тон к теме женского одиночества пьеса, похоже, не сводится, затрагивая более широкий круг вопросов, и социальных, и психологических — но по отношению к спектаклю и его героям о том говорить невозможно.

Режиссер помещает действие в условно-театральную среду, где на заднем плане выложенный загаженным кафелем мини-бассейн служит персонажам то ванной, то уборной; старинные (и похоже что аутентичные, «антикварные») буфеты, тумбочки, другие предметы мебели постоянно становятся предметом игры — то кого-нибудь внутрь засунут, то выдвигая и задвигая ящички стола некий процесс изобразят — жизнь, то есть, идет. Если два женских образа, Варвара и Катя, все-таки индивидуализированы, то два мужских персонажа — безликие взаимозаменяемые «гомункулусы» с одинаковыми портретами поп-звезды на груди. При том что у Вари, как ни странно, действительно есть «мужик на севере», ну по крайней мере был несколько лет назад какой-то Митенька, и героине хочется думать, что его с ней по-прежнему что-то связывает — хотя даже по обрывочным «сонетам» понятно, на какой «север» этот мужик свалил подальше от Варвары. Живет героиня будто бы рядом с оперным театром, оттого постоянно доносится до ее слуха или памяти мелодия из «Орфея» Глюка, и сама она, видимо, себя отождествляет с Эвридикой, которую любимый должен вызволить из ада.

Ну да не в Варвариных эвридичьих пиздостраданиях суть, а в том, что «сонеты» сочинены с оглядкой на образы Тарковского, Кубрика, Уилсона… С Уилсоном проще — его эстетика однообразна и узнаваема, к тому ж постоянно сейчас на виду, и дебелая тетенька в белом платье, рыжем парике, с пахитоской, открывающая рот под «Три счастливых дня» в версии Жанны Агузаровой — это, понятно, уилсоновский персонаж, хотя роль его, то есть ее, в спектакле как хочешь, так и трактуй. Что касается прочего «кина» — тут надо ломать голову, но она у меня и без того разбита об лед, расходовать остатки на новокузнецкие «натюрморты жизни» я посчитал нецелесообразным. По правде сказать, предпочел бы побольше узнать о героях Васьковской, чем они, кроме тоски по мужикам, еще живут — да видно не из этой постановки.

На самом деле демонстративные отсылы к Кубрику, Уилсону и т.д. (а помимо Тарковского-кинорежиссера в спектакле находится место и для старшего Тарковского-поэта, звучит полностью хрестоматийное стихотворение «У человека тело…») не то что мешают вникнуть в содержание пьесы, они, мало что предлагая взамен, прикрывают тот образец для подражания, на который режиссер вольно или невольно ориентирован помимо всех кинематографических аллюзий, а именно — театр Юрия Бутусова. Заимствования из Бутусова тем не менее режут глаз как на уровне общей структуры спектакля, так и частных, конкретных деталей, эксплуатируемых Сергеем Чеховых совершенно беззастенчиво. Кстати, и оглядка на «кино» — тоже чисто «бутусовская» (вспомнить «Макбет», «Отелло», «Три сестры»). Того же сорта — прикол «антракт 30 секунд», когда объявившая его «уилсоновская» рыжая тетя в белом платье отсчитывает секунды, явно медленнее, чем любые часы, ускоряясь лишь на последних трех.

Причем нельзя сказать, что Сергей Чехов выбранной формой не владеет или не выдерживает ее — нет, спектакль почти два часа (а его еще и начали минута в минуту! неужели в Новокузнецке, как в Латвии, не принято задерживать представления? для Москвы это нонсенс, почти скандал!) смотрится вполне терпимо. Просто форма — подсмотренная, все приемы, все находки — с чужого плеча. В пьесе упоминают, что маргарин производится из нефти — ну, мол, и хорошо, хоть что-то из нефти… Вот и «Мой мужик…» Сергея Чехова — такой театральный «маргарин», пускай тоже будет, только назовите правильно. И если бы на классическом, общеизвестном материале весь этот углеводородный синтез еще как-то сработать по контрасту с первоисточником, то современная пьеса, в которой хочется еще и тупо за сюжетом последить, для таких экзерсисов ну совсем не годится.

Читать оригинальную запись

Читайте также: