«Мастер и Маргарита» реж. Сергей Женовач, СТИ, Премьера, 10 марта 2017

Что делает знаменитый роман Булгакова востребованным театральными площадками вот уже много лет? Все просто: он сценичен, драматургичен, по-хорошему театрален: с яркими эпизодами, заостренными характерами, иронией, «чертовщиной» и романтикой. В нем есть все, что так любят зрители и актеры.

И от этого всего Сергей Женовач освобождает свою постановку. Клиника профессора Стравинского (не композитора), в которой происходит действие, не дает возможности разглядеть в спектакле то, к чему мы привыкли. Экзистенциальные страдания Пилата и Левия низведены в ноль тем, что эти персонажи — настоящие сумасшедшие, мало ли что им привидится, мало ли что привело их к такому плачевному положению. С Иешуа — еще хуже, он даже не страдает и городит булгаковский текст непонятно зачем. Какую-то связь с реальностью поддерживают Мастер и Иван Бездомный, но трудно доверять тем, кого «вырядили в сумасшедшие», так уж мы устроены. Свита Воланда — санитары, карательная психиатрия в действии, критики латунские, возможно, существуют лишь воображении Мастера. Маргарита, как и положено любящей женщине, до конца отказывается верить в безнадежную болезнь избранника: сначала она находится вне психиатрического пространства (интересная сценография Александра Боровского), на балконе, в обычной одежде (Евгения Громова здесь внешне сильно напоминает Елену Сергеевну Булгакову), но потом и ее засасывает безумие — и вот она уже вместе с «санитарами», замотанная в простыню.

Подзаголовок спектакля — «шизофрения в 2-х частях», и это его главный смысл. Мысль выражается настолько последовательно и четко, что объемные описания происходящего в Ершлаиме и «покоя», уготованного героям, кажутся лишними. Слушать их без скуки в конце долгого спектакля могут лишь те, кто плохо знает текст. «Психиатрическая» метафора раскрывается довольно быстро, и дальше интерес практически насильно поддерживается юмористическими репризами.

Но есть все же важный момент — предсказуемо связанный с Воландом. Алексей Вертков непостижимым образом превращается в известный всем, уходящий в прошлое типаж — сухаря-профессора, которому можно дать хоть 60 лет, хоть 300, хоть 3 тысячи. Он является в клинику с апельсинами в авоське — то ли наблюдатель, то ли творец происходящего, заселивший театральное пространство своими персонажами. Отстраненный, не особо сочувствующий страданиям «больных», как и положено Воланду, но в то же время заинтересованный тем, что видит. Или тем, что хочет рассказать.

Читать оригинальную запись