в объятьях арфы флейта спит: «Кузмин. Форель разбивает лед» в «Гоголь-центре», реж. Владислав Наставшев

Для меня любой поход в «Гоголь-центр» и так-то праздник, а в последнее время еще и буквально: прошлый раз попал в Рождество со всеми православными на Мандельштама, теперь вот Кузмин — да и куда ж еще отправится русскый человек вечером Международного женского дня, как ни в «Гоголь-центр» на спектакль про Михаила Кузмина? Тем более если ставил Наставшевс — «Наставлявшевс», как его несколько лет любовно назвали Богомолов с Епишевым на «Гвозде сезона», и то сказать: параллельно на двух сценах «ГЦ» в один вечер идут его опусы, и на малой играют «Митину любовь», пока на основной премьерится «Форель». После «рождественской» звезды Пастернака, после «звезды смерти» Ахматовой (а у венчающего пятиконечный проект Маяковского, надо полагать, будет «красная») пришел через «замерзшей звезды», ледяной — подиум вздыблен и покрыт матовым оргстеклом, по его крутой наклонной плоскости ступают, соскальзывают участники посвященного М.А.Кузмину праздничного мероприятия.

Структурный стержень драматургии перформанса — давшая ему название поэма «Форель разбивает лед» из одноименной книги 1929 года, последнего прижизненного персонального издания Кузмина. Образ поэта представлен в двух ипостасях: Илья Ромашко то в старческой маске, делающей его похожим на персонажей Аркадия Райкина, то в своем более-менее натуральном виде декламирует поэму, в основном со стула, сидя у микрофона, отсчитывая предновогодние 12 ударов (композиционно поэма состоит из двенадцати главок-«ударов», двух вступлений и заключения); а нарядный и напомаженный Один Ланд Байрон в паузах между «ударами» распевает манерным фальцетом на текст Кузмина шансонетки, как это в некоторые периоды своей жизни имел обыкновение делать «виновник торжества». Вместо обыкновенной для «ГЦ» электронной долбежки от Ивана Кушнира звучат милые, благозвучные, в духе Олега Погудина и тому подобной «романтики романса», песенки («песенЬки», как назвал бы их Кузмин) — музыка самого Наставшевса (он и композитор, он же и оформитель постановки) — под аккомпанемент фортепианного дуэта. За левым пианино — «художник утонувший» (вода льется изо рта); за правым — «гусарский мальчик с простреленным виском…» (кровоподтек на щеке) — тот и другой персонажи (их реальные прототипы — Н.Сапунов, упавший в воду с опрокинувшейся лодки, и Вс.Князев, застрелившийся от несчастной любви к О.Судейкиной) из Второго вступления к поэме. Менее однообразными вокальные номера от этого не становятся, но по крайности головной боли меньше. Из концертной программы выделяется Шестой удар — «баллада», у Наставшевса — «шотландская» баллада, со стилизованным «кельтским» этно-колоритом (ну и стишки там особенно милые: «А голос Аннушке шептал: «С таким бы вот поспать!»… образ «замерзшей звезды» — оттуда же, из «баллады»). Гусар в какое-то мгновение начинает вместо Наставшевса наигрывать Вагнера, «Смерть Изольды» — тоже в полном соответствии с первоисточником («Стояли холода и шел «Тристан»…» — первая строка Первого удара); пианисты сидят к публике спиной, я их поименно не опознал. Кроме них на вторых ролях здесь же выступают еще две фигуры, вышедшие на сцену Гоголь-центра непосредственно из поэмы, тоже из Второго вступления, чтоб не забираться далеко: «память — экономка» (Светлана Мамрешева в передничке) и «воображенье — boy» (Михаил Тройник изображает мальчика-слугу из отеля или ресторана с торчащим из-под форменной каскетки накладным кудрявым чубчиком, и нарочито «дико» хлопочет густо раскрашенным лицом).

Что касается героев основных и сложенного из них центрального — считая с двумя ипостасями Кузмина — четырехугольного «треугольника» (хотя биография Кузмина могла бы дать материал для конфигураций и более чем трех-, четырех- или пяти-конечных) — вообще-то поэма посвящена автором Анне Радловой. Но посвящение режиссером ничтоже сумняшеся опущено, и героями, помимо Кузмина, в спектакле оказываются главный, как принято считать в местной гомосексуальной субкультуре, возлюбленный всей жизни Кузмина, актер, литератор и художник Юрий Юркун — кстати, русскоязычный прибалт (Иосиф Юркунас… хотя и литовец, а не латыш) с его женой Ольгой Гильдебрандт-Арбениной (Гильдебрандт — настоящая родовая фамилия, Арбенина — доставшийся от отца-актера псевдоним). Последней доверен и обязательный для «Гоголь-центра» ликбезовско-просветительский посыл — актриса Мария Селезнева в обличье кокетливой дамочки межвоенных десятилетий озвучивает позднейшие воспоминания Гильдебрандт-Арбениной «Девочка, катящая серсо», кое-что призванные прояснить в обстоятельствах судеб персонажей. Однако подобно всякой бабе, будь она хоть трижды богемная художница и поэт (а это ведь ей посвятил «Я наравне с другими хочу тебе служить…» и ряд других стихов герой предыдущего выпуска проекта «Звезда»!), Гильдебрандиха, дожившая, между прочим, считай почти до наших дней (в 1980-м умерла), толкует в первую очередь о том, сколь важна для Юркуна была ее любовь. А Кузмин, мол, любил мужчин, которые любили женщин, и если соглашались на отношения с ним, то из восхищения его стихами — это утверждение озвучивается в самом начале действа. Презренная мемуарная проза выдает в героине женщину эгоцентричную и недалекую, хоть и с претензиями. Заканчивает она свое выступление оговоркой, что «Юрочку увезли». Если не знать, что в 1938-м Юркуна наряду с еще несколькими поэтами расстреляли прямо в день «суда», о чем супруга якобы не догадывалась, то и не поймешь теперь из этаких мемуаров, куда увезли, зачем… Кузмину повело больше — он до этого не дожил, умер в 1936-м, уверенный в своей безопасности ввиду их старой юношеской связи с одноклассником по гимназии, впоследствии Наркомом иностранных дел СССР Г.В.Чичериным. Но про судьбу Кузмина рассказчица и подавно ничего не сообщает, зато Ольга достаточно подробно по меркам лаконичного (час с небольшим) перформанса проговаривает, как пропало их общее с Юркуном поэтическое наследие, и почему Юркуну не приходится рассчитывать даже и на посмертную славу.

Юрия Юркуна играет Георгий Кудренко. Вот есть такое понятие — «лицо бренда», в данном случае — лицо театра, например, «Гоголь-центра». Кудренко, если брать в прямом смысле — скорее не «лицо», а «тело», он более узнаваем со спины и голый, так часто его можно наблюдать на гоголь-центровских подмостках в таком виде (тело очень приятное для глаз, я ничего плохого не хочу сказать о теле). Тут его тоже по привычке в какой-то момент раздевают донага, но дают прикрыться букетом голубых цветочков (ой не так это представлял себе Новалис… хотя кто этих обожаемых Кузминым сызмальства немецких романтиков знает!) прежде, чем «мистер Дориан» — под этим уайльдовским именем Юркун фигурирует в поэме — сиганет с верхнего конца звезды в виртуальную воду. Далее Юрий и Ольга прибавляют в росте за счет ходулей, а обстановка «предновогоднего» отсчета часовых ударов обогащается нехитрыми фокусами, кольцами, шелковыми тряпочками, атласными ленточками (протянутая изо рта и «прочитанная» на руках телеграмма), совсем уж под финал — бенгальскими огнями, пока Кудренко-Юркун раскачивает подвешенного на тросе Байрона-Кузмина как маятник. «Нет луны, горит звезда» — Двенадцатый удар.

Примечательно, что «Кузмин. Форель разбивает лед» — первый и, видимо, единственный из пяти задуманных перформансов «звездного» проекта, где в основу положен СЮЖЕТНЫЙ текст. Таковым можно было бы счесть и «Поэму без героя» Ахматовой — но как раз в спектакле Серебренникова и Демидовой «Поэма…» — кстати, кое-где прямо перекликающаяся сюжетными мотивами с «Форелью» Кузмина — порублена в капусту, перемонтирована и перемешана с кусками из «Реквиема» и заодно с «просветительской» демидовской отсебятиной. У Наставшевса в «Форели», разбодяженной песенками и мемуарными эпизодами, основной текст все-таки излагается, не считая посвящения Радловой, полностью и последовательно. Понятно, что поэма — не анекдот, тем не менее из нее можно вычитать фабулу, которую режиссер, однако, не то чтоб напрочь игнорирует, но старается приспособить к тому сюжету, который, с привлечением дополнительных текстов и театральных приемов, желает поведать сам (в действительности Ольга Гильдебрандт-Арбенина никакого отношения не имеет к кузминской «Форели…»). Но и это, допустим, по-своему любопытно и увлекательно. Для меня совершенно непонятным осталось, каким боком «Форель…», хоть в первоисточнике, хоть в таком, как у Наставшевса, варианте касается идеи «Звезды», насколько я ее понимаю, посвященной трагедии выдающихся поэтов в их столкновении с историей, а конкретнее — с тоталитарной властью.

Вольно считать Кузмина великим поэтом и ставить в один ряд с Пастернаком, Ахматовой, Мандельштамом, Маяковским; но уж с властью он (помимо наркома Чичерина, и то когда тот еще был гимназистом) особо не сталкивался, да и в спектакле эта тема практически отсутствует, по крайней мере в связи с Кузминым (а вот еще Костик Львов мне подсказывает: когда Юркуна арестовали впервые в 1931-м и пытались вербовать, Кузмин встречался с Менжинским, который публиковался с ним в одном поэтическом сборнике за четверть века до того); убийство Юркуна, случившееся после смерти Кузмина — это уже иной сюжет про иного человека, к Кузмину не относящийся, да и подается он со слов жены Юркуна, у которой безоговорочного пиетета к Кузмину быть не могло и которую по-человечески нетрудно понять. Между тем барахтаются герои спектакля все на той же пятиконечной «звезде», что у Ахматовой служит «звездой смерти», и лед, который здесь «ломает» форель, видимо, надо воспринимать в ключе политической истории — или как? Если предполагается, что да — для этого недостаточно материала; если нет — ради чего вписывать, втискивать Кузмина в заведомо неподходящий «пятиконечный» контекст, просто для количества, что ли? Я тут сам на днях лед разбивал, поскользнувшись на луже — не со стороны воды, правда, а с внешней, но размашисто шлепнулся, разбил и лед, и всю рожу в кровь, за неделю еще не восстановился, так и приперся в «Гоголь-центр» с синяками и ссадинами — но это ж совсем тут ни при чем, как и Кузмин со своей «Форелью…» Вот Кудренко, отставив ходули, «плещется» многометровыми штанинами по пластиковой поверхности «звезды», как рыба об лед хвостом бьется — красиво, эффектно, но ведь не в тему же!

И в целом символика «льда» (ледолома, ледохода, ледокола…), чрезвычайно распространенная в «советской» ветви русскоязычной литературы 1920-30-х, тогда воспринималась принципиально иначе, чем сегодня… Ну да это уж совсем далеко в сторону уводит. Короче говоря, симпатичное стильное костюмировано-театрализованное шоу с песнями и танцами, цирком и фейерверком от Владиславса Наставшевса, при всей аккуратности исполнения, снова (как и в случае с «Пастернаком», и с «Ахматовой»; счастливым исключением против всех ожиданий оказался «Мандельштам») не выходит за рамки стандартного для подобных случаев формата «музыкально-поэтического вечера в сельской библиотеке». Пусть на этот раз библиотека экстра-класса, село богатое, колхоз-миллионер, председатель изучал агрономию за границей. И в самом спектакле ни одной ноты (буквально и метафорически) не найти безвкусной. Безвкусица присутствует на уровне постановки задач. В проект, тематически «заточенный» на мотив трагического противопоставления Поэта — Истории, вписана положенная на музыку и разыгранная через домашние аттракционы гей-мелодрама. В чем тоже нет ничего ровным счетом дурного (я бы даже сказал — наоборот, очень здорово), кроме того, что подается «Форель разбивает лед» все-таки не как гей-мелодрама, но как опять же высказывание о тоталитаризме и мракобесии. Тоталитаризм и мракобесие никто не отменяет — но к чему Кузмин? С другой стороны, вся форма, вся стилистика «Форели…» Наставшевса работает на то, чтоб по возможности дистанцироваться, в том числе иронически, через травестирование образов, от гомосексуальной подоплеки, то есть и сохранить ее, обозначить, и подмигнуть целевой аудитории… а вместе с тем и преподнести как нечто условное, кабаретно-цирковое. Мол — да, мы все понимаем, но… Кузмина мы любим не за это. И никакой пропаганды гомосексуализма, хуй Дориана прикроем голубыми цветочками, «18+», фотографировать строго запрещено.

Читать оригинальную запись

Читайте также: