«Братья Карамазовы» Ф.Достоевского, Небольшой драматический театр, СПб, реж. Лев Эренбург, Владимир

Кто видел магнитогорскую «Грозу» Эренбурга, тот никогда этого фантастического во всех отношениях спектаклях не забудет, а мне посчастливилось смотреть ее дважды (1, 2). Но правда и то, что выше «Грозы» Эренбург в своем собственном питерском театре ни разу не поднялся, ни до, ни после Магнитогорского триумфа. Однако и посредственные его спектакли в НеБДТ вроде «Трех сестер», и самые безобразные, как «Иванов», все-таки запоминались; даже прославившее Льва Борисовича «На дне», достоинства которого мне не удалось оценить и с двух попыток (честно пересматривал после «Грозы» в уверенности, что при первом приближении ошибся — оказалось, что нет…) остаются в памяти как нечто неординарное. Да что там уже классика практически «На дне», если захудалые «Невольницы», сделанные Эренбургом со словенскими студентами и несколько лет назад показанные в Москве, хотя бы и вторичностью по отношению к той же «Грозе» производили некое впечатление.

«Братья Карамазовы» не производят, особенно первое действие — это просто «гроб фашистам». Сумасшедший профессор на правах знатока и ценителя творчества Эренбурга уверял в лифте, будто Сквирский ставил целиком первое действие, а Эренбургу принадлежит только второе — в принципе, похоже на то, хотя сум.профессору верить трудно, он обыкновенно несет ни с чем не сообразную чепуху, нездоровый на голову, но высокоактивный в обществе кашляющий дед. По крайней мере первый и второй акты сильно разнятся внешне, и морально готовый сбежать в антракте (что со мной крайне редко случается), я не пожалел, что остался и имею возможность сравнить один с другим, пусть хрен редьки и не слаще. Тем более что как на грех я только что пересматривал в пятый раз «Карамазовых» Богомолова, и у меня в ушах звучит текст Достоевского с интонациями богомоловских артистов. Впрочем, к тексту Эренбург, если говорить всерьез, подходит радикальнее Богомолова — просто он меньше на виду, потому невежды-интеллигенты (а питерские интеллигенты — невежды в квадрате) к нему и претензий суровых не предъявляют.

Эренбурговы — будем считать, что на пару со Сквирским — «Братья Карамазовы» представляют собой даже не драматическую композицию на основе романа, но набор этюдов. Но что печально, этюдов неловких, никчемных, грубых по форме, однообразных по мелодике речи (опять-таки неотвязно звучат голоса актеров Богомолова в мозгу), унылых и содержательно никчемных. Вообще, как ни парадоксально, Эренбургу из русскоязычного хрестоматийного литературного наследия легче всего работается, нетрудно заметить, с Островским («Гроза», «Невольницы», «Бесприданница»), немногим сложнее с Горьким («На дней», «Васса Железнова»), гораздо хуже с Чеховым (неплохие, но скромные «Три сестры» и незабываемо-безобразный «Иванов») и совсем тяжко — с Достоевским. Финал «Преступления и наказания», бесславно поставленного Эренбургом в МХТ, подозрительно напоминал метафорическое решение Гинкаса для развязки его гениальной «К.И.».

Апофеоз же «Братьев Карамазовых» вольно или невольно отсылает к Богомолову — и если Эренбург не видел или сознательно проигнорировал богомоловских «Карамазовых», тем хуже для Эренбурга. В обоих случаях под занавес на авансцене оказывается номинально «покойный», фактически «бессмертный», неубиваемый Федор Павлович. У Эренбурга это еще и единственный сколько-нибудь «возрастной персонаж — с лысой макушкой и остатками кудрей юродствующий клоун в полушубке на голое тело, он венчает трехчасовое действо танцем со всеми своими четырьмя взрослыми сыновьями, причем на братьях к этому моменту ничего нет кроме подгузников, Алеша забирается на «столп» с зажигалкой и светит оттуда огоньком — пошлятина запредельная. Ужасаться, положим, не стоит (хотя один большой любитель искусства на поклонах демонстративно прошел перед шеренгой артистов и «фак» им показал), надо радоваться, потому что пляски в подгузниках по крайней мере смотрятся живенько не в пример всем прочему, предложенному до того.

На сцене небольшой помост, из которого торчит плохо оструганный ствол-шест — кому позорный столб, кому крест, кому виселица, кому гимнастический снаряд. По шесту один за другим предстоит карабкаться, каждому со своей индивидуальной целью, всем братьям — Смердяков решит на нем повеситься, Алеша (на редкость брутальный, мускулистый), видимо, захочет хотя бы таким образом оторваться от земли, Ивану просто надо снять напряжение, Лиза использует столб как опору, пытаясь хотя бы на ногах устоять… Может и иначе надо понимать их действия — вообще, как всегда у Эренбурга, собственно «действия», движения в спектакле через край, актеры постоянно работают друг с другом тактильно, да и по одиночке проявляют свои физиологические реакции без стеснения — плюются, отхаркиваются, лижут, икают… Индивидуализации персонажей такие краски, увы, не способствуют — они типовые, одни на всех. Как и конвульсии — помимо Смердякова, и он-то как раз не в первую очередь, тут половина из набора — припадочные, включая почти всех братьев и даже некоторых женщин.

Фонограммы Генделя и Шнитке, скрипка и гитара живьем, «Выхожу один я на дорогу…» и «В эту ночь при луне…» — трек-лист с избытком. Метафора «несение креста» Иваном была бы хороша, если бы не была отработана Някрошюсом в «Идиоте» (там после обмена крестами Мышкин таскал на себе Рогожина как «крест»). Увы, нечего совсем сказать об актерах, и еще меньше — об актрисах. Среди исполнителей я как-то выделил для себя Дмитрия Честнова в роли Смердякова и Илью Тиунова в роли Ивана Карамазова. Ну Константин Шелестун как единственный «возрастной» персонаж Федор Павлович «выделяется» автоматически. В какой-то момент обращает на себя внимания Елизавета Калинина-Хохлакова… Но это все уровень, при самом благожелательном настрое — студенческо-студийный, не выше.

При всем том не зная содержания первоисточника хотя бы в объеме краткого пересказа. связного сюжета в спектакле не почувствовать, учитывая еще и то, что звучащий со сцены текст (не в пример Богомолову, кстати!) тоже сильно варьируется. Да не только текст — сцена убийства Смердяковым злосчастного Федора Павловича представлена как посиделки за чаем с гитаркой отца и сына, в результате которых Смердяков легонько, «ласково» тюкает папашу ладонью по темечку — тот и готов, заваливается, как был, в полушубке на голое тело. Польские паны играют в русскую рулетку. Гиньольная сценка ближе к концу второго акта, танец Дмитрия с полуголым «американским палачом», похоже, отсылает к набоковскому «Приглашению на казнь» — или это случайная ассоциация? Второй эренбурговский акт за счет подобных экзерсисов, понятно, смотрится куда живее первого, но что в первом и разговорных этюдах, что во втором и фантасмагорических пластических аллегориях (только что не звучит из уст Ивана «отец, почто оставил мене?!») начисто отсутствует достоевская метафизика.

Можно спорить об уровне вкуса и оригинальности конкретных решений, отдельно взятых эпизодов (благо постановка распадается на эпизоды и не связывается в целостное высказывание), но очевидно, что в «Карамазовых» Эренбурга если что и интересовало по-настоящему, то сугубо человеческие, а вернее, «животные», «звериные», проще сказать, «русские» страсть и тоска персонажей. Всю философскую подоплеку взаимоотношений героев он убирает полностью, игнорирует (собственно, сопоставляя подход Эренбурга и Богомолова, становится ясно, что Богомолов идет как раз в обратном направлении, и в меньшей степени его волнуют страсти человеческие, ну разве что в Митеньке, и то когда его играет Филипп Янковский, а не в варианте с самим Богомоловым), и из Достоевского у Эренбурга в лучшие, сколько-нибудь любопытные моменты спектакля получается… все тот же его любимый Островский, ну на худой конец Горький: яркий — но плоский. Мне такой «горький Достоевский» от Эренбурга заведомо малоинтересен.

Читать оригинальную запись