«Братья Карамазовы» по Федору Достоевскому, реж. Лев Эренбург, НеБДТ, Санкт-Петербург

"Братья Карамазовы" по Федору Достоевскому, реж. Лев Эренбург, НеБДТ, Санкт-Петербург

В спектакле Льва Эренбурга «Братья Карамазовы» единственный элемент сценографии — коновязь, он же деревянный столб, на который хотят взобраться претендующие на роль святого столпника. У коновязи — род Карамазовых, демонстрирующий лошадиную силу, витальную силу хорошо пригнанной друг к другу упряжки. Карамазовы замысливались Достоевским как типичная российская семья, вобравшая в себя прелести и мерзости русской жизни, портрет национальных пороков и добродетелей.

Три раза в спектакле Эренбурга повторяется фраза: «Русские в Бога веруют, но мира Его не принимают». Вот этим и занимаются герои спектакля: оправдывая свое несогласие с Божьим миром, сражась с его несовершенством, упиваясь до смерти от тоски по нереализованному идеалу.

Кто знает эстетику Эренбурга, тот не удивится, что в спектакле не услышать ни одного достоевского афоризма. Спектакль пытается разоблачить идею жизни как чуда. Ни одной словесной метафоры, ни одного пафосного слова, ни одного романтического преувеличения. Все религиозные и метафизические проблемы свернуты — перед нами голый, обнаженный каркас романа, только кинетическая интрига, чистая фабула. Можно видеть, как выглядит этот отвергаемый мир без метафизики: насилие, тычки, плевки, пьянство, блуд, болезни, нахрапистость, ядовитость себялюбия, мучения, мытарства, самоубийственные страсти.

Эренбург знает цену лжи всех красивых пафосных слов, прикрывающих неприглядное существование, как карнавальная маска прикрывает нищету и пустоту. И этих слов режиссер не употребляет. Перед нами в буквальном смысле слова действенный анализ ролей.

От получасового монолога Ивана о замученных детях — два-три тэга из этой речи на минуту-полторы. Но Алексей Карамазов, когда все уходят, бьется в падучей и ревет: «Всех расстрелять», терзаемый искушениями и бессилием перед невыносимым миром насилия и глупости. И вот уже сам Алексей вдохновляет Лизу Хохлакову, но, оставшись одна, она не становится метафорой этого вдохновения. Еле-еле, с мучениями, Лиза передвигает руками свои деревянные ноги, и никакого чуда нет, есть только медленный, страшный, изуверско-мучительный рывок обезноженной девушки встать на дрожащие конечности. Не вера подымает ее на ноги, а сама она подымается, усилием этой несогласной с несправедливым мироустройством воли. Нет чуда и нет метафоры, нет романтического пафоса, есть плоская повседневность ежечасной боли.

Невозможно Карамазовым принять этот мир.

Читать оригинальную запись

Читайте также: