Пещерные чайки: Центр современной драматургии в «Боярских палатах»

Посмотрел три спектакля Центра современной драматургии из Екатеринбурга — дочерняя фирма «Коляда-театра» гастролирует параллельно с главным офисом, артисты бегают из Боярских палат в соседний театральный центр и обратно в едином режиме со зрителями. Все три постановки, на самом деле, разные, хотя две из них осуществлены одним режиссером, Ринатом Ташимовым (до недавних пор он еще и директором Центра был, но освобожден от должности и, по словам Коляды, «переведен на творческую работу»), все три заслуживают, по-хорошему, подробного, осмысленного отзыва — но за этим не ко мне, мне некогда, Коляда-холдинг в сферу моих приоритетных интересов не входит. К тому же от просмотренных в течение суток с небольшим четырех (включая собственную «Пиковую даму» Коляды) опусов у меня случился передоз — это с одной стороны; с другой — на спектаклях «Коляда-театра» и ЦСД мне, понятно, не рады, а каждый раз напрашиваться и неудобно, и незачем. Так что тему ЦСД я для себя закрыл и остаюсь при своих поверхностных, неполных, но против ожидания неоднозначных впечатлениях.

Спектакль «В этом городе жил и работал» поставлен Алексеем Логачевым по пьесе Константина Костенко. Драматургом родом из Хабаровска, живет и работает в Москве, на представлении не присутствовал. Театральный продукт — типичная, конвейерной сборки «колядка», даже если хабаровский автор на уральского гуру сознательно ни в чем не ориентировался и по структуре пьеса совсем иного, нежели у Коляды, плана, режиссер и артисты все решили за него. По крайней мере Костенко не столь злоупотребляет расхожими поговорками и речь у его персонажей более человеческая, чем та, с помощью которой общаются герои Коляды. В главной роли — естественно, Олег Ягодин, но как ни странно, он тут выступает в несколько неожиданном амплуа. Играет Ягодин корреспондента отдела культуры краевой газеты Александра Блика, ехавшего с мероприятия в автобусе и в результате поломки оного оказавшегося в захолустном городке Анусинске в компании с малознакомой слепой спутницей. Авария была инсценирована, спутница симулировала; известного в краевых масштабах журналиста сразу пригласили на свадьбу мэрской дочки, он отказался, и тогда Блику переломали ноги, а потом и спину повредили.

Сюжетная схема, где герой попадает в незнакомый «город зеро» случайно, а остается в нем навсегда либо погибает, настолько типовая, что лень припоминать даже самые яркие образцы, а пьеса Костенко — не самый яркий, откровенно третьесортный. Я сидел в последнем ряду, хотя и на высоком стуле, но большую часть действия Ягодин проводит в инвалидном кресле (ноги-то переломаны), а второй акт и вовсе распластанным по полу — то есть воспринимал я постановку в формате, приближенном к радио-театру, исключая характерные «колядования» (номинально Коляда тут ни при чем и к спектаклю не имеет отношения ни в каком качестве) с тряпьем и хороводами под «Гляжу в озера синие, в полях ромашки рву».

По старому проверенному рецепту фарсовая притча должна, ударившись оземь, волшебно обернуться экзистенциальной драмы, не утрачивая при этом привкус гиньоля. Блика ведь анусинцы удерживают не по злобе и не из мести, но искренне желая его исправить, наставить на путь истинный: он, зарвавшийся сноб пусть и из краевой — но столицы, а ты настоящей-то жизни хлебни, зачерпни из гущи народной! И вот по ходу проясняется, что журналист Александр Блик по сути сам на себя беду накликал, и анусинские капричос вызваны на свет не кем иным, как им, Александром Юрьевичем Бликом, они порождение его интеллигентских мечтаний, только то, что в мечтах и в статьях казалось красивым, ну или по меньшей мере прикольным, на практике оборачивается похищением, членовредительством, преждевременной насильственной кончиной. А что задним числом убиенного отблагодарят, как и многих до него тысяч, мемориальной доской — жертвам не легче, да при жизни-то следовало аккуратнее мечтать.

Однако эти фокусы за подлинные чудеса принимают только истинно верующие колядующие, а я настроен скептически. Поэтому, когда и в драматургии, и в постановке, и в оформлении все ясно заранее, надо либо вовлекаться в хоровод, либо оставаться в стороне, чтоб не задавило — я предпочитаю позицию стороннего наблюдателя. Казалось бы, Александр Блик — зауральская реинкарнация Йозефа К., и при всех недостатках он — жертва тотального абсурда и безумия; но палачи и жертвы в структуре пьесы амбивалентны, «анусинцев», подумать только, тоже можно понять, а Блику — так и надо. Ощущение довольно мерзкое — не сравнить с тем, что я пережил на «Амстердами» в «Современнике», но примерно того же порядка, только градусом потише.

Все же в пьесе Костенко для меня нашлась удобная формулировка, которая, по-моему, очень точно характеризует эстетику Коляды и всего его театрального холдинга, а именно — когда Блик-Ягодин после вынужденного (его, уже покалеченного, насильно привезли) посещения выставки местных пейзажистов говорит: «Они как будто упиваются собственной провинциальностью!» То есть особенности (назовем это так, политкорректно) Коляда-эстетики — не просто следствии исконного убожества екатеринбургских театральных деятелей (они уж точно не более убогие, чем московские, не говоря уже про питерских — вот уж где мировой центр по производству псевдокультурного говна) а, при несомненном использовании имеющихся в наличии природных данных, сознательный, расчетливый прием, а где-то и циничный жест: вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду? И я не знаю, что меня, в конечном итоге, отталкивает от Коляды и К сильнее — вот это «природное» или то «искусственное», что при всей кажущейся бесхитростности довольно ловко прикрыто цветными тряпочками, фонограммами эстрадных шлягеров и хороводами-ручейками?

По счастью, мне в рамках нынешних гастролей довелось столкнуться и с обратным, довольно неожиданным примером. «Пиковая дама» Коляды закончилась в 22.40 (при заявленной продолжительности в 3 часа, но для Коляды это привычное явление), а «Пещерные мамы» Ташимова анонсировались на 22.00, но ради «колядоманов» их задержали, те метнулись, я тоже побежал — и попал вещь искреннюю и трогательную. При том что как драматург Ташимов все же находится под очевидным и убийственным влиянием мэтра, одна из узнаваемых черт именно «уральской» школы — тупая, безостановочная долбежка на протяжении всей пьесу в одну (пусть иногда и удачно, точно найденную) метафору. Здесь таким символическим образом становится мамонт, выставленный в местном краеведческом музее, куда сходятся все дороги персонажей пьесы, причем делать им в музее вроде нечего, но иначе бы метафора в структуру не встроилась.

Сюжет тоже не сильно, прямо сказать, оригинальный, хотя на субстрате русско-татарской деревни может задеть посерьезнее, чем классическая древнегреческая трагедия или благонамеренно-модная западная политико-психологическая драма (вроде «Пожаров» Важди Муабада): из раскопанной могилы пропал труп отца семейства, попытки архаичной ворожбой и более продвинутым верчением тарелочки, заклятьями на русском и на татарском, прочим кудесничеством отыскать покойника к успеху не привели, зато по ходу выяснилось, что татарская дочка беременна от своего русского брата, потому что русская соседка когда-то родила от мужа подруги-татарки; могилу же, кажется, раскопал медведь-людоед, но к финалу этой куцей пьески завязка уже как-то подзабывается.

Что меня приятно удивило — в качестве режиссера, а также и актера Ринат Ташимов проявляет не в пример большинству коллег по Коляда-холдингу завидную самостоятельность, оригинальность мышления. Я на это обратил внимание еще в «Чайке», которую успел увидеть раньше днем, но в «Чайке» есть подпорка, чеховский текст, а тут пьеса самодельная, далекая, мягко говоря, от совершенства, важная скорее какой-то личной, даже интимной интонацией, чем изощренностью драматургической формы; а поди ты, выходит нечто не совсем конвейерное, свое, новое. Это относится уже непосредственно к тексту, но в первую очередь, конечно — к исполнителям. Причем не ко всем в равной степени — татарскую мамашу актриса (имени не знаю) играет с пережимом, поминутно скатываясь фальшь; что, впрочем, в дуэте с Тамарой Зиминой искупается абсолютной подлинностью последней. Но кроме трех главных женских ролей в спектакле есть еще четвертая, для развития сюжета — маловажная, а для метафорического строя пьесы (что у «подколядок» всегда на первом плане) ключевая: экскурсовод в музее — и ее играет сам режиссер, нигде не скатываясь в травести-шоу, но обозначая таким нехитрым приемом с переодеванием в женской платье универсальность проблематики.

Если Ринату Ташимову удастся вырваться из круга колхозной самодеятельности (пускай на текущем этапе ему в нем, может, и комфортно) к «большой воде» — очень интересный, своеобразный из него может получиться режиссер. В этом убеждает его «Чайка», опять-таки со всеми присущими коляда-шоу внешними приметами, вплоть до примитивного и по сути фальшивого натурализма, когда Аркадина с Тригориным во время исполнения пьесы Треплева едят селедку, а до этого Полина Андреевна, собираясь разжалобить Дорна, перед носом у зрителя режет лук и натирает себе глаза — тут и не захочешь, а прослезишься вместо с несчастной женщиной. Дорн, как водится, похож на скупщика краденого, Аркадина (Василина Маковцева) — самовлюбленная вульгарная дура, Тригорин (Олег Ягодин) за напускным демонизмом и высокомерием скрывает тайные пороки и комплексы, фигуристая Нина (Алиса Кравцова, напомнившая мне в этой же роли дочку худрука театра Армии Татьяну Борисовну Морозову) ломается и ведет себя как шлюха — все напоказ, наотмашь, и все актерствуют через край.

Кроме, как ни странно, Треплева — этот как будто из другого спектакля и из другого театра возник, и Максим Долинин по типажу совсем не похож на обычных фурункулезных колядовских выкормышей — гладенький такой, даже подкачанный (говорят — правда или нет — парень-то уже в Москве успел пристроиться…). Естественно, едва начинается представление, мальчик сразу снимает трусы, собираясь окунуться в жестяной бак — не знаю, зачем он это делает, но почему бы нет. Номер повторится на бис еще не раз — в начале третьего чеховского акта и в четвертом, когда проникновенный монолог-воспоминание о Нине герой будет произносить, забравшись на стол и скинув штаны (но оставаясь в трусах, а поверх еще и в шубе — эффект уже не тот, конечно). Водка, селедка, лук в сочетании с песнями-плясками, синхробуффонадой и каламбурами на уровне «слив на дорогу» (это когда Полина Андреевна провожает Аркадину с компанией на станцию и вместо корзинки фруктов дарит ей в качестве сувенира… резиновое приспособление для чистки водопроводных засоров) общая картина складывается не самая презентабельная — но несмотря ни на что задевает. А самый главный сюрприз ташимовской «Чайки» — попытка концептуального мышления, вторжение в композиционную структуру пьесы, чего у Коляды, предпочитающего «декорировать» любой материал стандартными ленточками и танцульками (за которыми оригинала порой и не разглядеть), никогда, по моим наблюдениям, не бывает.

В четвертом чеховском акте уже в сцене игры в лото сообщается о самоубийстве Треплева. После чего последняя встреча Треплева с Ниной разыгрывается как бы в ином, условном, потустороннем пространстве. И за Треплева выступает уже не молодой гладкокожий артист с амбициями звезды, а возрастная и настоящая звезда труппы «Коляда-театра» Тамара Зимина. На сцене она присутствует постоянно с начала до конца действия: в рваных колготках и дурацком бантике на пучке немытых волос изображает «мировую душу». В ней-то, этой нелепой, уродливой и жалкой «мировой душе» воплощается застрелившийся Константин на прощальном свидании с Ниной. Про актера, правда, напрочь не забывают, он появляется с микрофоном из-за разломанного пианино («рояль, который заперт, а ключ потерян» — в него, приподняв крышку, как в космическую бездну обращаются шутя молодые герои Чехова в первом акте) и тоже отдельные фрагменты своей роли озвучивает. Но в целом тут ход не менее радикальный, чем «подмены» в постановке Евгения Марчелли.

Кстати, как раз «Чайка» Ташимова с ее приметами индивидуального, выбивающегося из общих мест режиссерского мышления, колядопоклонников порадовала не безусловно. Хотя в принципе для меня вопрос фанатичного отношения определенной фракции театрального полусвета к Коляде прояснился, пожалуй, окончательно: объевшиеся сладостей и набившие оскомину на утонченном перекормленные московские интеллигенты как к амброзии припадают к провинциальному навозу (от слова «навезли»), хавают его жадно, давятся и продолжают жрать. С другой стороны — не стоит осуждать их, говном коммерциализированным и гламуризованном, как в «Современнике» или «Ленкоме», сыт не будешь, а если уже не у самого Коляды, тиражирующего десятилетиями подряд давно наработанные штампы, то у наиболее одаренных его последышей все аутентичное, натуральное: луком пахнет? это так нужно!

Читать оригинальную запись

Читайте также: