гей, казаки: «Амстердам» А.Галина в «Современнике», реж. Сергей Газаров

Двадцать лет назад Галин наряду с Колядой входил — по официальной статистике, предоставляемой профильными изданиями — в тройку самых репертуарных драматургов, причем не только из числа живущих и русскоязычных авторов, но из всей мировой театральной литературы, оставляя позади и Чехова с Островским, и Шекспира с Мольером, а уступая лишь Рацеру с Константиновым. Наверное, сегодняшнему зрителю вовсе невдомек, кто такие Рацер и Константинов и что такое «Невеста из Парижа», «Гусар из КГБ» и т.п., трудно представить, как сравнительно недавно эти фамилии и названия не сходили с афиш (при том что все, включая самых молодых, знают запись товстоноговской «Ханумы» — а это ведь, как ни странно, тоже Рацер с Константиновым, их адаптация грузинской пьесы Цгарели, их стихотворные тексты для музыкальных номеров Канчели). Коляду, без чьих сочинений в 90-е обходился редкий театр, нынче тоже можно увидеть в Москве преимущественно на гастролях одноименного екатеринбургского коллектива по две недели в течение года.

На какое-то время, казалось, что Галина постигла аналогичная судьба — время его безнадежно миновало: драматург, которого ставили от Малого до «Ленкома» и от додинского МДТ до, конечно, «Современника», где в некоторые периоды на афише скапливалось до 3-4 его названий одновременно (!!!), в том числе и в собственной, автора, постановке, к рубежу 2000-2010-х оказался востребован разве что рассчитанной на ветеранов театральных трупп (которых худрукам приходится занимать работой по необходимости, чтоб отвлечь от внутрицеховых склок и интриг) мелодрамой «Ретро». Где-то что-то порой еще появлялось, но какие-нибудь «Дзинрикися» в том же «Современнике» или «Компаньоны» в калягинском Et cetera погоды не делали и модный статус Галину не возвращали. В Et cetera, кстати, Галина всегда любили не меньше, чем в «Современнике», там шел его «Конкурс» (вспоминая который, поминутно возникает желание обратиться к актерам «Амстердама» словами оттуда: «Ефим Натанович вас разве этому учил!?»), а буквально с месяц назад у Калягина на малой сцене выпустили премьеру галинского «Пациента». Я не видел спектакля и не знаю, насколько свежа пьеса «Пациент». Пьеса «Парад», которая в «Современнике» стала «Амстердамом» — наисвежайшая, 2015 года выпечки. Но по стилистике это все тот же Галин, начинавший еще в 1970-е, прогремевший в 1990-е, подзабытый в 2000-е и, как многое другое сейчас, возвращающийся в обиход: эстетика — позднесоветская, проблематика — постсоветско-новорусская, расчет на восприятие — соответствующий, чем тупее — тем доходчивее.

Фигура режиссера постановки «Амстердама» в свете такой предыстории не выглядит ни случайной, ни неожиданной — Сергей Газаров сам оттуда же, из 1990-х, незабвенных лет триумфа бессовестных агрессивных «энтузиастов». Главное, самое громкое творческое достижение Газарова, по крайней мере в качестве режиссера (потому что он еще и актер, то есть даже в первую очередь; как, впрочем, и Галин изначально) — кинофильм «Ревизор» с Никитой Михалковым в роли Городничего и Евгением Мироновым-Хлестаковым, от беспомощности, провала и забвения не спасенный ни звездным по меркам той поры кастингом, ни беспардонным, по тогдашнему обыкновению, пиаром. «Амстердам», впрочем — не «Ревизор» уже по качеству исходного материала, но в чем-то новый спектакль Газарова с давним его фильмом схожи. Начиная с того, что центральную роль в постановке досталась опять-таки знаковому исполнителю — Михаилу Ефремову.

Главный герой, Николай Скворцов — крупный уральский бизнесмен из «новых русских» 90-х, с криминальным, уголовным, включая отсидку, прошлым, «поднявшийся» когда-то, как выяснится, правда, не сразу, на торговле западной гуманитарной помощью, «заказавший» компаньона, да еще какой лютой смертью его без особой причины казнивший; но при этом, а иначе нельзя — пламенный патриот, потомственный казак, ревнитель семейных ценностей и прочих духовных скреп, может и не глубоко воцерковленный, но бога не забывающий. Как это заведено у семейных патриотов, жену и сына Николай Викторович давно отправил в Лондон (основано на реальных событиях: Галин успел перевезти родителей в Израиль, у Газарова старшие дети в США), где супруга, бывшая звезда провинциального театра — проспонсированного мужем — Лариса Прохоровна, прозябает в мехах, шелках и бриллиантах простой британской домохозяйкой, а единственный сын Виктор учится в университете. Между тем губернатор требует от местных бизнесменов присутствия на дне города с семействами, но это не единственная причина, по которой отец спешит увидеться с сыном. Встречаться с семьей казаку приходится в Амстердаме, где под окнами роскошного отеля шумит-бежит гей-парад, на который сын Виктор приехал из Лондона с новым «странным» другом.

Сюжет у Галина строится на том, что бизнесмен-казак-уголовник Скворцов, от начала до конца первого акта и большую часть второго пребывающий на сцене в полосатых трусах и в состоянии не то что опьянения или похмелья, а самого настоящего алкогольного отравления (что Ефремов играет привычно — но ничего не скажешь, ярко, убедительно) категорически возражает против общения сына Виктора с его новым другом, геем-трансвеститом Долорес, вслед за женой подозревая худшее, а именно, что Виктор и Долорес любовники. Долорес Смородина (для удобства почтеннейшей публики драматург сделал друга-гея наполовину мексиканцем, но русским по матери, так что Долорес по-русски говорит не хуже прочих персонажей, а фамилию носит тоже материнскую, Смородина; Скворцов-старший предпочитает обращаться к нему Ебаррури — по оставшийся от доперестроечных времен ассоциации с пламенной испанской коммунисткой, в чью честь названа улица родного города Скворцовых), напротив, благорасположен к отцу приятеля всей душой и из последних сил старается ему угодить, понравиться, в том числе, похоже, и как женщина (ну или как мужчина…) — чем, разумеется, вызывает у казака обратную реакцию. Даже после того, как нажравшись пульке, любезно преподнесенной полумексиканцем казаку в подарок, и окончательно лишившись возможности стоять на ногах, Николай Скворцов, хотя бы и на четвереньках, и влежку, по-прежнему крепко держится за традиционные ценности, и как поет Александр Яковлевич Розенбаум, только пуля казака с коня собьет. Поэтому обрядившись в прикид, закупленный Долорес Смородиной в ближайшем магазине «Русский мир» — казацкий кафтан поверх все те же полосатых трусов и папаху — усевшись в электрическое кресло, с фейковой шашкой наголо Скворцов отправляется рассекать по Амстердаму, грозя гомосекам-«дровосекам». Доедет он, понятно, до полицейского участка, но папа Долорес, известный дирижер со связями в политических кругах, Скворцова по протекции Смородиной из каталажки русского гостя вызволит, за него беспокоиться не надо.

За судьбу спектакля — тоже: фурор! Лично я беспокоился только за себя, потому что посреди ржущего, помирающего от восторженного хохота зала, хлопающего Ефремову на каждую реплику, подпевающего и только что не пританцовывающего под «я тебя не трону, ты не беспокойся» и «едут по Берлину наши казаки» — включая и популярных артистов из других театров Москвы, пришедших порадоваться за коллег, я сидел с ощущением, как если бы меня засунули в бочку с говном и провезли по улицам, то есть с чувством жгучего стыда, перекрывающем даже крайнее омерзение. Ужасен ведь, в сущности, не спектакль — не пьеса и не постановка. Но есть они ужасны вполне, но это всего лишь паршивая пьеса и бездарный спектакль, в убогих декорациях и кричащих костюмах Коженковой, с пластикой Мацко под музыку Айги и мировые диско-шлягеры условно-«гейской» направленности. Тем более не скажу плохо про актеров — за исключением, может, Алены Бабенко в роли Ларисы Прохоровны, и то, по пьесе ее героиня — провинциальная артистка, и я не исключаю, что Бабенко (с ее фантастическими театральными работами на выдающемся литературном материале, от Бергмана до Островского, и у настоящих, больших режиссеров) безобразно кривляется не потому, что ее корежит от уродливого галинского текста, а напоминая таким образом о сущности доставшегося ей характера… К тому же в очередь с ней заявляется Ольга Родина (вот такая возникает невольно рифма: Родина-Смородина). Ефремов в обличье алкаша привычен и узнаваем — как родной. Виктор у Шамиля Хаматова получился единственным посреди паноптикума человекообразным индивидом, и жалость к актеру, в последние годы проявляющему себя необычайно ярко, а тут вдруг попавшему в такой крутой оборот, неволей переносишь и на персонажа. Однако еще сильнее жалеешь Евгения Павлова — артист феерического, уникального дарования, несравненный Петрушка из «Горя от ума» Туминаса, тонкий, пластичный, годами не имеющий достойных ролей в театре (хоть в кино недавно относительно свезло — Вознесенский в «Тайных страстях»), играющий либо бессловесных и безликих, либо таких же травестированных уродцев, он наконец-то получил главную, и по сути вторую ключевую, после Скворцова, роль в спектакле… (да не сразу — сперва предполагалось, что Долорес достанется Никите Ефремову, а когда тот отказался — пригласили Василия Симонова из театра Вахтангова, но из проекта ушел и он), и наблюдать за тем, как он — в плане актерской техники блестяще — выставляет себя, и своего героя, на потеху толпе уебков… нестерпимо. А уж его «проникновенный» монолог во втором акте о том, что, геи, конечно, ошибка природы, но у природы не должно быть ошибок, «и я в ней тоже зачем-то нужен», все в таком духе — это, пожалуй, апофеоз галинской пошлости и фальши, с ним не сравнится ни ефремовский балаган, ни бабенковское провинциальное актерствование, ни садо-мазо-шоу, демонстрируемое наряженными в форму русских ментов Карины и Марины (Дарья Белоусова и Виктория Романенко, в очередь с последней заявлена Татьяна Лялина).

Потому что по-настоящему ужасно в «Амстердаме» то, что не скажу за Газарова, а Галин-то определенно желал создать произведение сложное, неодномерное, многоплановое, и посредством гиперболизации, а где-то и дискредитации ефремовского героя, в текст роли которого вложены самые расхожие теперешние пропагандистские клише, дать публике урок терпимости, взаимопонимания, готовности если уж не принять иного как родного, то хотя бы не убивать сразу, оставить за ним право на существование, и за собой — на сосуществование с ним. Такие пьесы, кстати, Коляда раньше в промышленных количествах выдавал, сходного качества и на очень похожие сюжеты, с непонятыми жестоким окружением гомосексуалами и проч., с потугами всеобщее примирение, понимания всех сторон конфликта… но в корявых поделках Коляды по крайности живой нерв присутствовал, эмоциональная энергия, и для тех же пресловутых 90-х они оказывались уместны…; с этой точки зрения текст «Амстердама» — не просто лживая, но и затхлая халтура, помимо того что неумелая и неумная. Сообразно результатам усилий в галинской пьесе Долорес расположить к себе Скворцова, Галин и Газаров добиваются у адресатов своего «послания»-«откровения» эффекта, прямо противоположного задуманному. Допускаю, что благая, правильная и честная задача реализуется создателями опуса до того топорно и тупо, что беспробудно пьяный обрюзгший фашиствующий дегенерат в полосатых труселях, в майке с надписью «Урал Металл» на спине и татуированными куполами под ней, целевой аудиторией воспринимается как резонер, носитель единственно возможных истин, обличитель порока и страж добродетели.

Стандартно у Галина пошляческое хохмачество первого действия после антракта во втором сменяется сентиментальным морализаторством, хотя пошлятина не исчезает, не сходит на нет, ее запасов хватает вдоволь, и животный смех то и дело примешивается к крокодиловым слезам. И на уровне отдельных словечек, которыми «искрометно» награждает уральский казак голландских гомосеков-«дровосеков», или реплик типа «у нас ему быстро заштопают задницу суровыми нитками», как обещает казак Скворцов трансвеститу Смородиной, пожелавшему посетить историческую родину в компании нового друга ВиктОра (и вот любопытно мимоходом задуматься: почему же, к примеру, «тридварас» у Богомолова в «Мушкетерах» — это остроумно, непошло, а «дровосек» из уст Ефремова у Галина звучит как запредельная гадость — дело, стало быть, не в словах и не в формулировках, дело в контексте стилистическом!), и еще более — на уровне развития ключевых мотивов пьесы. По «счастью» выясняется, что сын Виктор — вовсе и не «дровосек» никакой, что с Долорес они просто друзья и вместе приехали в Амстердам на правозащитное шествие, как до этого устраивали в поддержку депортируемых из Франции цыган перформанс на улицах Парижа, переодеваясь в цыганские наряды (вы подумайте! на тебе цивилизация — цыган притесняют, права человека нарушаются вопиюще на каждом шагу, и эти пидоры еще будут учить православных свободе!); мало того, из двух подружек Виктора и Долорес, Карины и Марины, только вторая, Марина — лесбиянка, а первая — мало что натуралка, но и от Виктора беременна, внучек будет у Скворцова с Ларисой Прохоровной, настоящий уральский казачок! А Долорес — ну что с него взять, он же расписан с еще одним таким же, тот после регистрации его бросил, сбежал к другому, но одумался, просит прощения и ждет у музея Рембрандта — как не пойти к любимому? Долорес и Скворцов говорят друг другу «но пасаран», показывают «рот фронт», Долорес прощается и уходит, Скворцов, наряженный им в попугаечного цвета костюм от Коженковой, похмеляется из мини-бара, каждый остался при своем: кому Родина, а кому Смородина.

Скворцов тоже собирается обратно домой, на Урал, пусть ему там и угрожает расправа — взятки вымогают в удвоенном размере, платить не хочется, могут застрелить, на всякий пожарный сын и будущий внук остаются на загнивающем западе при завещании, припрятанном казаками у хорошего лондонского адвоката. Истинные русские ценности побеждают европейскую гниль. Скворцов — он широкой, казацкой души мужик, он в первую очередь, понятно, за сына переживает, но и из Долорес, преодолевая отвращение, намерен сделать правильного парня, наставить его на путь праведный. Плюс к тому на пути к Амстердаму с пересадкой во Франкфурте он напоил и почти уговорил бывшего министерского специалиста по металлургии не эмигрировать в Нью-Йорк, где того также ждет семья, сын, внук, а вернуться в Россию и дальше родине служить — металлург согласился было, но проблевавшись, развернул оглобли в сторону Нью-Йорка опять, а все же после очередного телефонного разговора голосом Сергея Гармаша обещал подумать. Ну и не забывает Скворцов об ответственности перед миром, о грядущей большой войне, душа у него болит, как объявят в новостях, что Лондон стерт с лица земли ударом стратегически сил Российской Федерации — а у него ж там, в Лондоне, «свои»… И с каждым шагом, даже с каждым ползком, с любым программным заявлением и никчемной прибауткой Коля Скворцов все ближе и милее становится зрительному залу.

Смотревший вместе со мной «Амстердам» ддФ — и не сбежавший в антракте, как с «Дамы» Ружевича-Бубеня (при том что «Дама» — это «всего лишь» плохой, неудачный спектакль, когда «Амстердам» — вообще не спектакль, а явление некой иной природы) в сердцах заметил: «Зрители просто не понимают, что пьяное хамоватое быдло в лице Коли Скворцова — это и есть они сами». Увы, не заблуждаясь насчет умственных способностей и эстетического развития пресловутых «зрителей», должен я поспорить с дорогим другом — все они понимают, ну не умом, допустим, ввиду отсутствия такового, а с казачьей прямотой выражаясь, жопой чувствуют: да, они такие, как Коля Скворцов, а Коля Скворцов такой же, как они — и их это устраивает, вот в чем, бля, кошмар, им нравится Коля Скворцов, они любят его и себя именно такими, какие есть, и ни один благонамеренный гейропский пидор, переводи он хоть до посинения Пушкина (как это делает Долорес Смородина — еще одна «краска» образа, предложенная щедрым драматургом), не переубедит их, что вот такие они, в труселях и с куполами на спине и повсюду вокруг, не способные стоять на ногах, но и из инвалидной каталки размахивающие шашкой — да, только они и есть последняя надежда человечества, его духовная элита, призванная научить прогнивший так называемый «цивилизованный» мир тому, что есть истина и с чем ее едят. «Современник» окончательно их в том уверяет.

Взрыв оваций приходится на возглас Скворцова в ответ на оговорку жены, что мол, сын-гей — зло не столь большой руки, что он же не умер; он хуже, чем умер, лучше бы умер — парирует любящий отец и крепкий семьянин, и хотя говорит он это не приходя в сознание, в обличье шута-вырожденца, публика воспринимает его на ура, как светоч мысли, одобряет, разделяет, поддерживает; и затем по-детски радуется, когда этот «светоч» начинает перевоспитывать «дровосека» Смородину, мол, уж если ты намерен приехать к нам, так я тебе хорошую бабу подберу, и сразу за дело, звонит некой (проверенной крепким семьянином на опыте, нечего сомневаться) бабище, оперативно все организует — Долорес не оценит, что с них взять, с пидарасов-грязнокровок; зато оценит зритель, семьянину — да-да-да, пидарасу — нет-нет-нет. На каком-то этапе противоречия благих намерений автора и их реальных плодов заходят за предел и, по всей видимости, делаются нестерпимыми для самих актеров — тогда Михаил Ефремов бросает напрямую в зал: «Аплодируете, звери?!» — по сюжету имея в виду как бы участников парада под балконом отеля, но совершенно явственно, недвусмысленно обращаясь к благодарно гогочущим ценителям прекрасного; а звери не ведутся, зверям по барабану, они получают то, чего хотят, и театр, драматург, режиссер, артисты, сознательно или нет, волей-неволей дают публике чаемое: «пидорок» — ха-ха, «дровосек» — два ха-ха, «ебарури — три ха-ха; «да, у нас не все хорошо, но это мы, это наше!» — бурные продолжительные аплодисменты.

Так что в каком-то смысле «Амстердам» — не просто успешное, но и близкое к совершенству произведение. Для полного совершенства вдобавок к «дровосекам» и цыганам пьесе не хватает евреев — а стоило бы пошутковать, поржать, скажем, над судьбой Анны Франк, в Амстердаме есть посвященный ей музей — так одно уж к одному; или вывести на сцену старого жида, картавого, и казацкой шашкой рубануть по пейсам — тоже весело! Его бы, между прочим, и сам Галин мог бы сыграть, он же в прошлом актер, голоса животных в кукольном театре озвучивал. А Газаров, в прошлом звезда «Табакерки», от щедрот режиссерской фантазии добавил бы к пьесе какого-нибудь похотливого вечно потеющего армяшку — того смешнее было б: хачи, жиды, пидарасы, а правильный русский мужик в наколках показывает им кузькину мать, всем сразу и не надевая штанов, не выпуская бутылку из рук — зал еще скорее лопнет от хохота! То есть проблема не только в пьесе или в постановке, в конце концов, это всего лишь спектакль, да мало ли дурацких спектаклей, и хуже бывают (нечасто, но случается). Однако спектакли есть и другие, удачные, интересные, захватывающие, оригинальные, глубокие, потрясающие — в том числе и в репертуаре «Современника» (смотришь и не веришь: неужели тех самых актеров я вижу в «Горе от ума» Туминаса?). А вот другой публики, и стало быть, другой жизни — нет, она вся такая, как «Амстердам».

P.S. Сергей Газаров про «Амстердам»: «почему-то каждая из сторон пытается навязать свою философию…» Режиссер не читал пьесу? не смотрел поставленный им спектакль?
Где, в каком месте персонажи Павлова, Хаматова и Белоусовой пытаются «навязать свою философию» героям Ефремова и Бабенко?! в чем это проявляется? В том, что молодые европейцы (пусть и русскоговорящие по обстоятельствам рождения) объясняются «родителям» в любви, а тех их через слово обзывают «дровосеками» и «ебаррури», собираются перевоспитывать с помощью проституток и нагаек? А «гейропа» терпеливо сносит оскорбления и пинки, надеясь призывами к миру умаслить разбушевавшихся скотов?! Можно быть бездарью, можно быть дураком. Но не надо врать!

Читать оригинальную запись

Читайте также: