розы не ржавеют: «И вдруг минувшим летом» Т.Уильямса в Театре Романа Виктюка, реж. Роман Виктюк

В детстве я увидел по телевизору запись мхатовской «Татуированной розы» Уильямса в постановке Виктюка. У меня температура поднялась до сорока и я решил, что заболел — потом спала, оказалось, просто такая вот чисто физиологическая реакция была на спектакль, причем в телеверсии, настолько сильное впечатление я получил. Потом ни разу не воспользовался возможностью пойти в МХТ на «Татуированную розу», а она долго, до сравнительно недавнего времени (середины 2000-х) держалась в репертуаре, Мирошниченко продолжала ее играть уже с новыми партнерами — я представлял себе, как это выглядит спустя годы, и не хотелось перечеркивать ощущение, оставшееся от записи, увиденной когда-то. На «И в друг минувшим летом» у меня температура не подскакивала, но она у меня сейчас мало от чего подскакивает уже (в смысле — от театра или музыки; так-то скачет и температура, и давление, и весь организм трясет… — уже вне связи с искусством), однако «Татуированная роза» вспоминалась.

Виктюк на удивление редко обращается к Теннесси Уильямсу — реже, чем, например, к Альдо Николаи какому-нибудь, что странно, потому как вроде бы Уильямс — самый подходящий для Виктюка автор. А обратившись, выбирает не самые хрестоматийные пьесы, та же «Татуированная роза» — не помню никакой другой, кроме версии Виктюка во МХАТе с Мирошниченко, постановки этой вещи, ни экранизации, ничего. «И вдруг минувшим летом», или, более привычный русскоязычный вариант заглавия, «Внезапно прошлым летом», все-таки мелькает порой на афишах — в 1990-е были постановки Серебренникова (правда, в провинции, до его появления в Москве) и Житинкина (в «Табакерке», но я и там не смотрел, хотя она очень долго шла) — а все-таки не из разряда «канонических», и пьесу они ни более популярной, ни менее загадочной не сделали. Зато существует абсолютно классическая экранизация великого Джозефа Манкевича с Кэтрин Хепберн и Элизабет Тейлор в главных ролях, где, правда, существенно переписан финал драмы, к ней топорно приделан «голливудский» счастливый — насколько это возможно при таком сюжете — финал.

Уильямс во вступительной ремарке отмечает, что оформление спектакля может, если не должно, носить «сюрреалистический» характер. В фильме Манкевича этот посыл воплощается через фантастические растения, которыми засажен «райский» — или «адский сад» (так назывался еще один спектакль Виктюка, поставленный когда-то в «Современнике», я его застал и видел) — при особняке героини Кэтрин Хепберн. У Виктюка все пространство, начиная с покрытия сцены, обшито кусками жести. Молитвенные скамеечки бархатной обивки соседствуют с металлическими лавками, и грохот железа постоянно перекрывает человеческие голоса. Плюс кучи велосипедов и погнутые велосипедные колеса — знак искривленного пространства и времени, остановившегося движения-сломанной жизни, разрушенного совершенства идеальной геометрической формы. Задник — условная схема человеческого мозга в разрезе с выпирающим из нее, будто злокачественный нарост или гриб-паразит, гигантским объемным ухом. Наконец, ржавые железные розы, разбросанные по площадке. Пьесы Уильямса, в том числе и самые популярные («Трамвай «Желание», «Стеклянный зверинец» и т.п.), надо признать, грешат избыточным символизмом текста, драматург нагромождает метафоры без счета, и сегодня под ними порой трудно разглядеть убедительные житейские ситуации, узнаваемые людские характеры — по крайней мере что касается постановок, приближающихся к эстетике психологического реализма, «заточенных» на бытовую достоверность происходящего. Но для мистериально-поэтического театра Виктюка именно этот букет, если не ворох метафор подходит идеально, и особенно в отчасти сюрреалистической, отчасти экспрессионистской пьесе «И вдруг минувшим летом» с ее даже по нынешним временам, не то что по понятиям середины прошлого века, экстравагантным и, в общем-то, экстремальным, шокирующим сюжетом.

Миссис Винэбл — богатая дама, потерявшая единственного сына Себастьяна, для которого она была больше, чем матерью. Кэтрин — последняя спутница погибшего, его родственница, кузина (по линии отца), сопровождавшая Себастьяна в роковой поездке на мексиканский курорт, где его растерзала местная шпана. Но обстоятельства смерти Себастьяна ужасны и непристойны настолько, что мать хотела бы похоронить память о них вместе с сыном — однако они постоянно всплывают в «бреду» Кэтрин, поэтому миссис Винэбл настаивает, чтоб той была сделана операция лоботомии (одна из главных «страшилом» в американской литературе и драматургии 20-го века — см. «Пролетая над гнездом кукушки» и т.п). Со своей стороны родственники Кэтрин, ее мать и брат, оказывают на нее давление, поскольку заинтересованы в наследстве покойного. Доктор-экспериментатор Цукрович прежде, чем выполнить операцию, старается выяснить у Кэтрин, что же случилось «внезапно прошлым летом…»

В спектакле Виктюка доктор Цукрович — самый неожиданный и небытовой персонаж, он представлен не очкастым евреем в белом халате, но юным андрогином в тунике песочного цвета с разрезами на груди и меньше всего похож на медика, а скорее на бога или вестника из античной трагедии. При этом, что нехарактерно для Виктюка в целом, пьеса предполагает всего две мужские роли, и те второго плана, главные же героини — женщины, и явно не тот случай, когда их должны играть «мужчины, именно мужчины». Миссис Винэбл, мать Себастьяна, играет Людмила Погорелова, Кэтрин — Екатерина Карпушина. Для этой мисс Винэбл инвалидное кресло-каталка — лишь аксессуар имиджа, наравне с брюками, свитером и кепи, или джинсовой безрукавкой или кружевным платком, практической необходимости в каталке у нее нет, мать бодра, модна и моложава, тогда как подруга, наоборот, подчеркнуто старообразная распустеха, так эти две функции, две роли словно отождествляются и способны подменить друг друга, что и на символическом, и на сюжетном уровне происходит в пьесе: сначала мать, а потом кузина притягивали к Себастьяну новых знакомых, только мать это делала в светском обществе, а подруга на захолустных пляжах.

Если Карпушина в «Медее» Гинкаса травестирует свою трагическую героиню, напоминает о ее наигранной, театральной сущности, саркастично и цинично напоминает о том, что само понятие «трагического» осталось в прошлом, то в «И вдруг минувшим летом» актриса житейскую, бытовую (при всей дикости случившегося) ситуацию поднимает до масштаба античной трагедии, современного поэта-«орфея» возвращает к мифологическим истокам, приближая его к Медее и Федре — и тут очень кстати оказывается доктор Сахар в обличье древнегреческого героя; и уместно звучит ямбический размер в заглавии, «И вдруг минувшим летом…» — даже лучше, чем «Внезапно прошлым летом», музыкальнее, ведь это, по всей видимости, строка из ненаписанной Себастьяном поэмы «Лето»… Нагромождение символов в тексте (вплоть до черепашек, которые устремляются, вылупившись, к воде, но становятся добычей хищных птиц) уже не кажется излишним — то, что перегружало бы семейно-психологическую драму, в трагедии уместно и необходимо. И образ Святого Себастьяна, навязчиво возникающий в оформлении спектакля вслед за текстом (героя зовут Себастьян, пляж носит имя Сан-Себастьян), не кажется надуманным — хотя, может быть, вместо репродукции Эль Греко стоило бы использовать что-то несколько менее маньеристское. И уж однозначно, на мой взгляд, ничего не потерял бы спектакль без фонограммы «Шоу маст гоу он» в финале — при том что Виктюк точно следует за автором в сюжете и тексте до последней точки (в отличие от Манкевича, в фильме которого развязка перевернута).

Помимо доктора Цукровича (Михаил Половенко) особый статус в спектакле получает и второй мужской персонаж кузен Джордж (Никита Косточко) — в одежде Себастьяна (по пьесе так и есть, мать отдала «бедному родственнику» из семьи мужа то, что осталось от гардероба покойного), в белоснежном пиджаке на голое тело с единственной пуговицей пониже пупка, который Джордж, естественно, поминутно расстегивает и снимает, он здесь становится с еще большей очевидностью, чем у автора в пьесе, своего рода двойником, призраком, реинкарнацией Себастьяна из воспоминаний Кэтрин. Похожий прием, кстати, использовал Роман Феодори в своем «Трамвае «Желание» в МХТ, но там материализация внесценических персонажей («мальчика-поэта» и гостей роковой для него вечеринке) смотрится пошлым провинциальным балаганом, а у Виктюка подается аккуратно и против возможного аскетично, без сомнительных внешних эффектов. Тем не менее присутствие Себастьяна, которого нет, но о котором все остальные только и говорят, физически ощущается очень остро. Другое дело, что молодой неопытный актер, субтильный юноша, и по типажу, как мне показалось (может, Виктюк специально хотел предложить нечто идущее вразрез с инертным мышлением, парадоксальное, за что невольно цепляешься, сопротивляясь вместе с собственными предубеждениями?), не совсем годится для этой роли, и эмоционально «не тянет», выпадает из ансамблевого строя. Возникли у меня сомнения и по поводу того, как решен образ миссис Холли, матери Джорджа и Кэтрин — Мария Казначеева играет чопорную и холодную даму, более «светскую», чем миссис Винэбл (они бы тоже могли поменяться местами), почти робота. Для сестры Фелисити (Мария Матто) решения вовсе не предложено, она выполняет свою чисто служебную функцию, да и та необязательная — и только.

То есть я бы поостерегся заявлять, что к своему 80-летию и открытию стационарной сцены на Стромынке (я прежде бывал в этом зале на прогонах еще до окончания реставрационных работ, впервые попал в зал уже отделанный с иголочки) Виктюк поставил свой лучший и главный спектакль — нет, у Виктюка, и даже в текущем репертуаре театра, есть спектакли и более совершенные, и более неординарные, но «И вдруг минувшим летом» исключительно важный, знаковый для Виктюка спектакль. Спектакль без героя — герой погиб, растерзанный толпой; в записной книжке вместо поэмы «Лето» — чистые листы; спутницу поэта, вероятно, ожидает насильственное погружение в ад беспамятства; грохочут железные скамьи, рассыпаются ржавые розы; но поэзия остается, воплощается в новых орфеях, свежие розы расцветут и следующее лето настанет — Виктюк, по крайней мере, в это верит искренне; я, может быть, и не очень — но готов согласиться, что Виктюку виднее.

Читать оригинальную запись

Читайте также: