«Мастер голода» реж. Эймунтас Някрошюс, театр MENO FORTAS (Вильнюс, Литва), «Сезон Станиславского

Задник сцены — изысканное золотистое панно с нарисованным на нем интерьером — входит в противоречие с эстетикой голода, которая в бОльшей или меньшей степени сложилась в голове каждого: землистая кожа, тусклые волосы, одежда не по размеру, угловатые движения. И черный бархат платья актрисы — с одной стороны, «концертная» роскошь, костюм для выступления, с другой — подчеркивает изношенность. Внешний вид актрисы Виктории Куодите «балансирует» на грани «блеска и нищеты»: она, несомненно, очень хороша, но это красота не плотская. Предметы реквизита — «скелетного» вида: простые стулья с гнутыми спинками, сучковатые вешалки, конструкция типа этажерки — символ клетки.

Все это — метафора творчества. Кафка находит образ условного, но в то же время идеального вида искусства, какого нет в жизни. Голодарь — одновременно творец и произведение искусства. Это особое искусство, искусство-мечта, оно в идеале должно быть абсолютно лишено телесности, от Голодаря должен остаться лишь дух. Постепенное исчезание телесности показано через зрелищные приемы (часы, носки, которые с каждым разом должны быть меньшего размера, одежда, которая недавно, кажется, была впору, а теперь болтается, как на вешалке) и главное — через ощущение героиней своего тела.

Даже идеальное, высшее искусство должно быть зрелищным, иначе зрители теряют интерес. Показательно, что импресарио требует прекращения голодовки на 40 день, когда Голодарь оказывается близок к совершенству (40 дней голода в медицине считались критическими, дальше — необратимые последствия). Но импресарио делает это не из страха потерять «исполнителя»: он просто знает, что совершенство публику не интересует, отталкивает даже. И еще — произведение искусства может надоесть, успех прихотлив. Зависимость искусства от публики — это страшно, но неизбежно. Голодарь скатывается все ниже по социальной лестнице — по мере того, как в плане творчества поднимается все выше. И в конце концов оказывается абсолютно одиноким. Он обречен, потому что не может жить по-другому, не может прекратить: ему не найти пищу, которая была бы ему по вкусу. Может, прежде чем заняться своим искусством, он пробовал найти — не получилось.

Может, Кафка и подразумевал в рассказе метафору писательства, но в спектакле речь не о нем конкретно, и, конечно, не об актерстве. Искусство голодания — это высшее, это экстремальное, это предел. И то, как складывается его судьба и судьба Голодаря — это мрачный вывод. «Жизнь выше литературы», важнее, привлекательнее, красивее. Пантера, занявшая место художника в клетке — вот что нужно и интересно нормальным здоровым людям. А чтобы «продать» настоящее искусство, необходимо множество ухищрений, причем недостойных (как попытки с помощью «моделей» желудков объяснить суть искусства голодания). Недаром над каждым художником домокловым мечом висит обвинение в шарлатанстве.

Я на Някрошюса хожу, как на поклонение волхву. Спектакль «Мастер голода» — это как раз та близость к совершенству, к которой стремился Голодарь: точный и практически бестелесный.

Читать оригинальную запись

Читайте также: