и не играть словами: Дени Лаван в моноспектакле «Красная машина»

Показанный четыре года назад в Москве моноспектакль Дени Лавана «Заставить аллигатора танцевать под флейту Пана» был посвящен судьбе Луи-Фердинанда Селина и основывался на документальном материале, но лишенный повествовательности в прямом смысле слова, представлял собой жестко выстроенную драматургически и пластически театральную форму.

Нынешний опус с участием Лавана — скорее музыкально-пластический панк-перформанс, чем театральное представление, подразумевающий немалую импровизационную свободу, и даже номинально не «моно» в том плане, что вместе с актером на сцене, а иногда и спускаясь в зал, работают двое музыкантов, гитаристка и композитор, отвечающий за генерирование электронных шумов, также берущий в руки гитару; и еще один, точнее, одна, присоединилась к ним в версии, адаптированной специально для Москвы. Под не слишком благозвучные, мягко выражаясь, гитарные аккорды и порой нестерпимую компьютерную какофонию Дени Лаван на протяжении полутора часов, прыгая и ползая, надрывно выкрикивает в микрофон солипсистский поэтический монолог, составленный из разного качества текстов, от действительно неплохих, насколько можно судить по субтитрам, символистских и сюрреалистических стихов, до откровенной графомании, каковую представляет собой поэма «На собственных крыльях» некой Сильви Бре (так расслышал), чье главное творческое достижение, насколько я понял, сводится к преждевременной смерти от рака.

Лаван работает, а правильнее сказать, существует на эмоциональном пределе — это почти эпилептический припадок, экстатические конвульсии дервиша, камлание шамана. И выглядит он соответственно — как сыгранный им когда-то Месье Говно из короткометражки «Токио!», снятой прославившим Лавана своими фильмами Лео Каракса. Фильмы выдающиеся, и как раз в последнее время я взялся их пересматривать спустя много лет заново — вот, скажем, тридцатилетней, страшно сказать, давности «Дурная кровь», где Лаван совершенно фантастический.

Ну а сравнительно недавние «Святые моторы» — один из любимейших и важнейших для меня кинофильмов в принципе, и, конечно, протеический образ месье Оскара, который создал там Лаван — еще и эталон, высший пилотаж актерского мастерства.

Мастерство и актерство в «Красной машине» — совсем иного свойства, не предполагающее ни перевоплощения, ни разнообразия красок, выверенности жестов, богатства интонаций: только сбивчивый, переходящий на хрипы истошный крик на грани физических человеческих возможностей. Лаван читал как бы с пульта, сбрасывая листок за листком или швыряя их стопками, и когда пульт опустел, а исполнитель достал из загашника целую папку с новой стопкой, я подумал — вот остроумный ход-обманка для финала: пугает, что еще долго — а уже конец! Но ошибся — актер еще полчаса, пока не разбросал следующую стопку, продолжал безумствовать, его монолог казался неиссякаемым.

Лаван сам по себе замечательный — орет ли он в микрофон, бегая и корчась, нечто нечленораздельное, или вдумчиво разговаривает, сидя за столом. Смотреть на него интересно в любом случае, слушать, когда он просто общается, пожалуй, что и поинтереснее, во всяком случае, вслушиваться, вдумываться, тем более вчитываться в переводной текст «Красной машины» — занятие неблагодарное. А Лаван еще и добавил в версию (специально для русскоязычной публики, надо думать?) блок из фрагментов Цветаевой, Ахматовой, Высоцкого, «окольцевав» обрывки «Смешно, не правда ли, смешно» с «И упало каменное слово…» из «Реквиема» строчками цветаевского «Крысолова», которые актер декламирует в том же режиме и ритме, что и остальное, но транслируя стихи с радиосуфлера на не самом внятном и чистом, едва опознаваемом русском, сопроводив выходом местной девушки с аккордеоном. Сам набор авторов и строк выглядит спонтанным, к тому ж позднее возникает пугачевская запись «Мне нравится, что вы больны не мной», которую Лаван подхватывает и на таривердиевский мотивчик исполняет — «мне нравится, что можно быть смешной, распущенной, и не играть словами, и не краснеть удушливой волной…»

Смешно, и правда — русскоязычные эпизоды воспринимаются значительной частью аудитории как комические интермедии и вызывают нездоровое, но, положа руку на сердце, объяснимое хихианье. Лаван не краснеет, продолжает, и завершает мелодекламацию цветаевско-таривердиевско-пугачевского шлягера репликой «Хотели как лучше, получилось как всегда». Не знаю, до какой степени Лаван всерьез относится к русскоязычному блоку в общем контексте композиции или это он все-таки большей частью шутит, прикалывается, расслабляется и дает расслабиться утомленной громким шумом публике — я бы хотел спросить его о том, как и с чьей помощью подбирался русскоязычный материал для московской импровизации, но возможности не представилось, на встрече с актером говорили про что угодно, только не про конкретные моменты, связанные с только что увиденным и услышанным. Между тем мне показалось любопытным, что соединительным элементом для двух русскоязычных интермедий оказалась Цветаева, и что возник не такой уж популярный даже у носителей языка «Крысолов» (во Франции написанный, кстати) — да и в руках у Лавана можно было заметить что-то типа дудочки, флейты: подобно легендарному герою, воспетому Цветаевой в одном из самых парадоксальных ее сочинений («верьте музыке» — эта расхожая фраза ведь оттуда, однако музыка в сюжете о Крысолове выступает убийственным искушением, увлекает в гибельную пропасть) — вот об этом интересно было бы поговорить, спросить, получить ответы, а не о ерунде всякой посторонней.

Впрочем, для «встречи со зрителем» Лаван надел шапочку с кисточкой еще более экстравагантную, чем кепка и подобие папахи, в которых он, сменяя их, нахлобучивая, переворачивая и скидывая, колбасился на сцене, обтерханный, обсыпанный белым (мелом? мукой) — словно и правда вылез, как приходилось его киногероям, из канализации или из-под моста. Так что вышло по сути два спектакля, на сцене и в фойе, один стоил другого, и в каждом Дени Лаван продемонстрировал свой уникальный артистизм. Пусть на грани профанации — по мне все равно в «Красной машине», сколь угодно аморфной, изматывающе-истеричной и малосодержательной она ни была или ни казалось, больше подлинного искусства, чем в явной халтуре, когда Фанни Ардан (как минимум не менее знаменитая и знаковая киноактриса) озвучивает со сцены прозаическое пустозвонство Маргарит Дюрас в сопровождении виолончели, и подавно если ту же Дюрас с ее плоской мелодрамой о бывших супругах за безумные деньги та же Ардан вместе с Депардье разыгрывают сидя на диване. О «Красной машине» можно судить как угодно, и в данном случае я бы даже не стал упрекать сбежавших из-зала от грохота и воплей, но Лаван предстает здесь не заискивающим перед праздной толпой художником честным и самоотверженным, выше звезд, выше слов, во весь рост.

Читать оригинальную запись

Читайте также: