«Кавказский меловой круг» Б.Брехта в театре им. Маяковского, реж. Никита Кобелев

Еще один Брехт на афише театра, и едва ли не более раритетный и рискованный, чем «Господин Пунтила» в постановке Карбаускиса — там хоть совсем неизвестный, эксклюзивный, пусть и неблагодарный материал; здесь — пьеса, с одной стороны, еще более идеологизированная и в этом плане отчасти (как минимум отчасти) устарелая, а с другой — в свое время несравнимо с «Пунтилой» популярная, и хотя лично я знаменитого «Кавказского мелового круга» Роберта Стуруа на сцене не видел, но шлейф легенды тянется и тянется, а значит, и к чему-то обязывает.

В списке занятых Кобелевым актеров — много громких фамилий, но если Игорь Костолевский довольно плотно задействован в текущем репертуаре, то у Ольги Прокофьевой новых ролей в родном театре не случалось уже несколько сезонов, а Дарья Повереннова и Сергей Рубеко так и вовсе выходят на сцену в премьерной постановке, кажется, впервые за годы, что театром руководит Миндаугас Карбаускис. Возможно, помимо сугубо творческих соображений и на выборе материала, и на кастинге сказалась необходимость дать артистам труппы возможность играть как можно больше — в том ничего криминального нет, наоборот (а в «Кавказском меловом круге» ролей столько, что никакой труппы не напасешься — у Кобелева многим актерам досталось по два-по три персонажа, и классно это делают — Роман Фомин, Владимир Гуськов и многие другие). И тем более, что Дарья Повереннова, сколько помнится, вообще дебютирует в характерном амплуа злодейки, а Ольге Прокофьевой хоть комедийные краски и привычнее, но колоритная грузинская свекровь и для нее — нечто новое. Что касается Костолевского — в финале «Мертвых душ» ему уже приходилось выступать подобием резонера, но там — на полном серьезе и на не вполне уместном пафосе, здесь же его персонаж, пьяница и прощелыга Аздак, писарь, волей случая сперва спасший жизнь беглому Великому Князю, а затем оказавшийся к кресле судьи; свое обостренное чувство справедливости Аздак скрывает (как и автор, но, впрочем, к автору можно предъявить отдельный счет) за демонстративным взяточничеством, пристрастием к спиртному и бабам, наигранным цинизмом и велеречивым словоблудием, в чем-то приобретая сходство с Пунтилой, при этом решен в совершенной иной актерской манере.

Но герой Костолевского впервые появляется на сцене лишь во втором действии спектакля. Весь первый акт посвящен мытарствам героини — девушке-судомойке Груше Вахнадзе (Юлия Соломатина). Проиграна война Персии, в Грузии восстали феодальные князьки, Великий Князь бежал, начались междоусобицы. Жена убитого повстанцами губернатора Нателла Абашвили (как раз ее и играет Повереннова) в спешке покидает дом вместе с молодым адъютантом, а родного сына-младенца Михаила бросает на произвол судьбы. Заботу о никому не нужном ребенке берет на себя бедная Груше, оставшаяся без поддержки после того, как жених Симон Хахава (Павел Пархоменко) ушел на войну. Она вынуждена бежать с губернаторским сыном на руках, за которым охотятся солдаты, бунтовщики назначили за младенца награду, с риском для жизни Груше добирается до брата, но его жена не желает видеть у себя родственницу и девушка вынуждена выйти замуж за умирающего якобы крестьянина, а симулянт, спасавшийся от армейской службы, «воскресает», едва приходит весть об окончании войны. Свою «фиктивную» жену он склоняет к сожительству, вернувшийся жених застает невесту мало того, что замужем непонятно за кем, так еще и с ребенком, пускай и чужим, на руках. А стоит ребенку немного подрасти, как после всех смут и возвращения прежних порядков является его родная мать — сын наследует имущество погибшего отца и мальчик беглой мамаше необходим для того, чтоб вступить в права владения. Разбирать, кто же настоящая мать ребенка, предстоит судье Аздаку. Тот и сам почти угодил было в петлю, но Великий Князь, спасенный Аздаком, вместо виселицы вернул ему должность судьи.

Брехт в основном опирается на материал китайской притчи, перенося сюжет в феодальную Грузию, а кульминационная сцена, где двум «матерям» предназначено, стоя внутри мелового круга, вытащить из него ребенка, и признана будет та, что окажется сильнее (на деле же «настоящая» мать, вне зависимости от кровного родства — та, которая ребенка пожалеет, отпустит и не станет тащить, причиняя боль) восходит к изложенной в Библии истории царя Соломона. В спектакле Никиты Кобелева библейского замаха, пожалуй, нет, а фольклорный антураж сведен к минимуму, кавказские интонации и специфические жесты используются достаточно аккуратно. Представление начинается с того, что «человек от театра», Аркадий Чхеидзе (Сергей Рубеко), у Брехта — «уполномоченный» певец, у Кобелева он превратился просто в нейтрального «рассказчика» (озвучивает ремарки, обращается в зал, исполняет эпизодические роли, в частности, «вестника» ближе к финалу) предупреждает публику — мол, даже не одна история, а целых две, на несколько часов, и на вопрос «нельзя ли покороче» безапелляционно заявляет — нет, нельзя. На самом деле, конечно, можно было бы и покороче, однако не без смысловых потерь. И это Кобелев еще отказывается от совсем уж натужно-советского «рамочного» сюжета «Круга», от плодоводческого колхоза имени Розы Люксембург, спора о земле и последующих танцев на фоне продолжающейся, хотя и приближающейся к концу войны (Второй мировой) — Стуруа, насколько я знаю, не отказывался, кстати, и может быть, несмотря на явный анахронизм этот элемент композиции по-своему важен, без «рамки» что-то не вполне ясно уловимое из пьесы исчезает. Пожалуй, уходит праздничность, ощущение при всей условности торжества справедливости в развязке сюжета надежда и предполагаемая возможность такой победы в некоем отдаленном условном будущем. Но вот такая надежда нынче уж точно пришлась бы ни к селу ни к городу.

«Господин Пунтила и его слуга Матти» против всех «брехтовских» канонов — зрелище необычайно стильное, даже эстетское (не в последнюю очередь благодаря великолепной сценографии Сергея Бархина). Тогда как «Кавказский меловой круг» оформлен (художник Михаил Краменко) на первый взгляд бесхитростно, при том что организовано пространство непросто, не без наворотов: помост, «галереи», поднимающиеся над сценой на несколько уровней, плюс «оркестровая яма», куда помещен музыкальный ансамбль в грузинских национальных костюмах (аранжировщик Николай Орловский). Условность в оформлении и атрибутике — алые драпировки, поначалу прикрывающие многоэтажную конструкцию декораций, гусь-простыня, муляжи коров, младенец-пупс, дети-манекены (кроме единственного главного, сына губернатора, воспитанного Груше) — не всегда сочетается с принципом существования актеров на сцене, в некоторых моментах — типично «брехтовским», с «остранением» и всеми делами, а в некоторых максимально приближенным к стандартам психологического реализма (к тому же все исполнители, кроме Рубеко-рассказчика, работают без приклеенных микрофонов). Кабаретные «лампочки», обрамляющие сцену, вроде бы добавляют мероприятию искусственности, но актеры порой стремятся к максимальной достоверности, принятой в традиционном драматическом театре. Возможно, так задумано — на контрастах; возможно, наоборот, что-то не домыслено до логического завершения или не доиграно, пока еще не найдена точная интонация — не знаю. Во всяком случае самые яркие и ключевые фигуры сюжета — от Груше-Соломатиной до Аздака-Костолевского — выходят яркими, колоритными (Костолевский, правда, несколько более предсказуем, чем хотелось бы), а вставные вокальные номера-зонги разбавляют драматические эпизоды и не позволяют окончательно оторваться от эстетики «эпического театра».

Как и вульгарно-марксистские брехтовские прокламации, увы. Венчающая продолжительное шоу речь Рассказчика на предмет, что все на свете должно принадлежать тому, кто умеет лучше распорядиться (грубо говоря — «земля крестьянам, фабрики рабочим» и т.д вплоть до «каждой бабе по мужику, каждому мужику по бутылке») лично на меня навела под занавес некоторое уныние: уж сколько раз твердили миру… В этом смысле «Господин Пунтила», по крайней мере, ироничнее в отношении к первоисточнику. Но что несомненно «Пунтилу» и «Круг» при всех стилистических разногласиях постановщиков объединяет — примирительное меланхолическое благодушие, подменяющее брехтовский пропагандистский запал.

Читать оригинальную запись

Читайте также: