«СЛОН», Мастерская Дмитрия Брусникина, реж. Андрей Стадников

Первоначально «СЛОН» выпускался в пространстве бывшего завода «Кристалл» — а это промышленная архитектура начала 20-го века, то есть совсем другая история. Нынешняя серия (по замыслу каждый раз проект возрождается в новом пространстве) игралась в недостроенном ресторанно-развлекательном павильоне лужковского псевдомодерна, под который в свое время срыли около трети Рождественского бульвара — сейчас там внутри, особенно в оттепель, обстановка покруче, чем пытался искусственно создать Квятковский в «Норманске», при этом все натуральное, и через крышу льет, и лужи на кривом бетонном полу, и пыль, от которой приходится спасаться в розданных на входе (и это не эстетская деталь, а «производственная необходимость» на самом деле) респираторных масках.

Хотя расшифровка аббревиатуры как «Соловецкий лагерь особого назначения» и дается в программке, высказывания на историческую, политическую, социальную тему в этом перформансе искать, по-моему, бесполезно — ну напоминает он, лишний раз, конечно, что был такой лагерь, но проект точно не в жанре «реквиема» или там, наоборот, «предостережения». С одной стороны, мне такой подход принципиально симпатичен, и в отличие, скажем, от «Машины Мюллер» в «Гоголь-центре», «СЛОН» лишен спекулятивности, это в любом случае честное дело — что приятно; правда, труднее сказать, чего он не лишен, и это уже не так приятно. Поэтому с другой стороны, в связи с недавним показом «Человека» БДТ по книге Виктора Франкла об Освенциме я уже задавался вопросом и обдумывал свои наблюдения над тем, что на фоне тысяч и тысяч (без преувеличения) фильмов, спектаклей, книг о нацистских концлагерях единственной, к примеру, в текущей московской афише театральной постановкой на тему ГУЛАГа остается почти тридцатилетней давности «Крутой маршрут» в «Современнике».

«СЛОН» в этом смысле не нарушает тенденции: это в большей степени, а положа руку на сердце, в чистом виде формалистский перформанс, где даже косвенное напоминание о конкретном концлагере осмыслено лишь как повод для вербально-пластического экзерсиса: в первой части трехчасового действа-путешествия артисты проговаривают хором и по отдельности (партитура весьма изощренная) фрагменты пьес, поставленных в лагерном соловецком театре в 1930-е годы: «Интервенция» Славина (1932), «Далекое» Афиногенова (1935), «Таня» Арбузова (1938) — и выбор-то неплохой, как для лагеря, так и вообще. Кроме того, в микс из обрывков пьес вклинивается стишок Афиногенова «Растет страна», который был бы давно забыт, если б его не положил на музыку Прокофьев — правда, здесь он используется без Прокофьева, отчего рифмованный пропагандистский текст звучит совсем уж дико. Вот, казалось бы, какая возможность показать не только изуверство русских гестаповцев по аналогии с их нацистскими союзниками, благо история «Терезина» и тамошнего театрика нынче сильно на слуху в связи с реконструкцией оперы «Брундибар»; но ничего подобного нет в «СЛОНе» — есть упражнение на заданную тему, с нервной мелкой пластикой от хореографа Андрияшкина (конвульсивные подергивания), есть отлично освоенный недавними студентами урок хоровой декламации — но и только-то.

Вторая часть, обозначенная как «интермедия», но по времени длящаяся минут сорок пять, далась с огромным трудом и физическим напряжением: стоять долго на месте мне очень тяжело, и для ног, а пуще того для спины; а еще и звуки отбойного молотка режут уши, и пыль лезет в горло, не знаешь, что чем важнее прикрыть — но ничего, искусство требует жертв, как говорится. Однако еще сильнее телесных страданий меня напрягло использование в качестве текстовой основы этой части перформанса «Психоза» Сары Кейн. Опять-таки возникает аналогия с «Машиной Мюллер» Серебренникова, но Хайнер Мюллер (как и Эльфрида Елинек, как все это прогрессивное немецкое говно, разлитое из одного бачка) все же больше имеет отношение к литературе, чем «Психоз». Эту графоманскую чушь, культовый статус которой придало исключительно самоубийство автора, читает с карточек смуглый юноша (который за Аргамака в «Конармии»), пока его коллеги перетаскивают с места на места железные скобы, из кучи железок выстраивая некий рациональный порядок, а их коллеги время от времени включают отбойные молотки. Помимо грохота молотков, музыкальным сопровождением действу и тексту служит композиция «4.48» (автор Дмитрий Власик) — «для модулей неизвестного назначения, гуслей, супербола, губной сирены, пластинчатого колокола, розового робота, певцов и чтеца». Ну то есть «чтец», соответственно, с карточек читает «Психоз 4:48» Кейн, остальные гудят, дуют и брякают — и при всей моей лояльности к подобного рода мероприятиям я бы предпочел даже не сократить его раз в десять по времени, а скорее предоставить зрителям возможность путешествовать по пространству проекта самостоятельно, вне организованных групп, и самому для себя определять хронометраж той или иной части.

В третьей части, на верхнем этаже недовершенной постройки, публику размещают на каталках-«нарах», и время от времени перевозят с места на место, а между «катаниями» цитируются фрагменты кинофильмов: «Конформист» Бертолуччи, «Горькая луна» Полански, «Мастер» Андерсона, «Бронсон» Рефна, «Голод» Маккуина, и также звучит «шотландская песня» Бетховена «Милее всех была Джемми». Еще в одном из углов, если туда довезут (меня как раз довезли) идет видеопроекция, но я не совсем уловил, что на ней и к чему она. Зато если не знать заранее, что тебя сейчас сорвут с места и покатят, только держись (а я не знал!) — да, это эффект. Поскольку катать начинают неожиданно, тут главное — не свалится. У кого-то заело колеса на тележке и смешно было наблюдать за бродящими пешком зрителями, поскольку часть актеров тоже бродит, в связи, вероятно, как раз со СЛОНом, во всяком случае, волочащая мешок «старуха» мне показалась напоминанием о раскулаченных и сосланных.

Мне пришлось убежать (удалось по-тихому), не досмотрев минут примерно сорок из трехчасового мероприятия, а пройти путь «СЛОНа» от начала до конца целиком необходимо, однозначно, и для чистоты эксперимента, и для полноты впечатлений, поскольку предусмотрен еще эпилог с использованием текста пьесы Пинтера «Предательство» (ее, кстати, ставил Мирзоев, пьеса, то есть, довольно давно известна и востребована). Может быть поэтому кроме очередных «упражнений» я мало что сумел в постановке Стадникова и К разглядеть. С этой точки зрения и вербатим «Это тоже я», и балет-оратория «Конармия» (на нее я ходил дважды, не будучи безоговорочно фанатом спектакля), и даже совершенно «необязательный», что называется, «Переворот» по Пригову все-таки кажутся более полноценными высказываниями.

Читать оригинальную запись

Читайте также: