«Русский роман» М.Ивашкявичюса в театре им. Маяковского, реж. Миндаугас Карбаускис

Не страдая позывами на творчество, я в исключительных случаях, по большой нужде вдохновения, иногда что-нибудь такое пытаюсь выразить не только в форме дневниковых записей. И в свое время под впечатлением от спектакля Виталия Безрукова «Александр Пушкин» набросал, используя безруковские стилистические наработки, несколько строчек пародийного драматического этюда, посвященного Льву Толстому:

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Лев Толстой сидит босой в простой крестьянской рубахе перед трюмо и чистит косу. Справа от трюмо на стене — расписание движения поездов, где красным крестом отмечено время остановки на станции Астапово.
Т о л с т о й (глядя на свое отражение и расчесывая рукой бороду, с воодушевлением): Я зеркало русской революции! Не могу молчать!
За сценой голоса крестьянских мальчиков, хором по складам декламирующих «Хве, и — хви, ле, и — ли…», перекрывает шум приближающегося паровоза.

У Мариуса Ивашкявичюса, конечно, не пародийная пьеса, хотя ирония в этой фантазии пробивается нередко — впрочем, реже, чем хотелось бы, спектаклю продолжительностью три с половиной часа бОльшая доза юмора вряд ли помешала бы. Ивашкявичюс в «Русском романе» продолжает развивать темы и разрабатывать драматургические формы «Мистраса» и «Канта».

В «Мистрасе» героями были персонажи польско-литовской культурной мифологии, в «Канте» — немецкой, ну то есть в обоих случаях, можно сказать, европейской. Пьеса «Русский роман», к тому же и написанная по-русски, то есть на хорошо знакомом, но все же не родном для автора языке, в еще меньшей степени опирается на реальную биографию Толстого, чем упомянутые сочинения — на энциклопедические сведения о Мицкевиче и Канте. Вернее, фантасмагорический сюжет «Русского романа» выстраивается на отчасти реальных, отчасти возможных или даже заведомо воображаемых параллелях между биографией писателя и фабулами его произведений, двумя сюжетными линиями хрестоматийной «Анны Карениной» (Левин и Анна), а еще куда менее известной, но в гораздо большей степени автобиографической для Толстого повести о связи барина с крестьянской бабой «Дьявол», некоторое время назад, кстати, удачно инсценированной Михаилом Станкевичем в «Табакерке».

Но категорически неверно считать (а я с сожалением слышал, что у многих по поводу «Русского романа» сложились именно такие ожидания, а соответственно, и ложные впечатления), будто Ивашкявичюс задним числом показывает, как факты личной биографии Льва Толстого становились материалом, ну или по крайней мере отправной точкой, для его повествовательной прозы. Не пытается драматург и «реконструировать» некий «тайный» личный сюжет жизни автора из его беллетристических опусов в духе шарлатанских, но столь официозно признанных и популярных нынче измышлений Басинского.

Задача здесь, по-моему убеждению, стояла обратная: проследить, как отраженным светом в большей или меньшей степени вымышленные Толстым герои, события, обстоятельства могли бы воплотиться в реальной действительности, в судьбах автора и его близких. Лев Толстой — персонаж внесценический, хотя он незримо присутствует и в сюжетах «Анны Карениной» с «Дьяволом», и в «биографических» сценках; Софья Андреевна по-женски ревнует, по-матерински выясняет отношения с детьми; тем временем Левин и Китти, преодолевая комплексы с предубеждениями, движутся под венец, а Каренина в красных перчатках — под поезд, нависая с авансцены над партером. К финалу Софья Андреевна и все ее многочисленные отпрыски собираются в «вечности» за обеденным столом. Закругляя эпилог, сын Лев Львович пишет матери письмо из Сан-Франциско летом 1917 года.

В связи с непростой, многомерной природой действующих лиц, правда, возникает проблема актерского подхода к роли. Если режиссер и сценограф, Миндаугас Карбаускис и Сергей Бархин, создают для спектакля пространство ненавязчивое, подчеркнуто просторное, не загроможденное предметной атрибутикой, но наполненное воздухом (серая «коробка» со схематично обозначенными в глубине «колоннами», выложенный некрашеными досками «квадрат» игровой площадки, на нем довольно простая меблировка, ширмочки, рядом небольшая печь и, в глубине сцены, нарочито аккуратный, искусственный, будто муляж для энтографического музея, стог сена), то актерам Маяковки (в роли Анны Карениной — приглашенная из «Мастерской Фоменко» Мириам Сехон) в предложенном искусственном антураже существовать и находить адекватный поэтике пьесы настрой непросто. Лучше всех, по-моему, это удается Алексею Дякину в роли Левина — фантазийного альтер эго Толстого (лишний раз стоит подчеркнуть, что у Ивашкявичюса не Толстой понимается как прототип Левина, хотя во многом именно так и было на самом деле; но Левин «отраженным светом» воплощает некий культурный миф, сложившийся позднее об авторе «Анны Карениной»), а также, что едва ли не более удивительно, Татьяне Орловой в роли крестьянки Аксиньи, сожительницы Толстого-Левина. Тогда как Евгения Симонова, играющая Софью Андреевну, старается, особенно во втором действии, «проживать» свою роль всерьез — она замечательно это делает, мощно, до мурашек по спине, но в эти моменты кажется, что текст слишком плоский, и актриса наполняет его собственными эмоциями, «поднимает» до себя, а ведь, по сути, происходит обратное, достоинства пьесы, ее отстраненность, условность, ироничность — оборачиваются «недостатками». А ведь режиссер дает «подсказки», изредка, но ярко подчеркивает фантасмагоричность происходящего на сцене: то Чертков, как черт из табакерки, выпрыгнет из шкафа с книгами; то актер Павел Пархоменко, отвлекшись от образа Вронского, начнет трясти полушубком мехом наружу, изображая пса Маркиза; то дух умершего во младенчестве Ванечки явится семье Толстых в образе не просто летучей мыши, но как есть Бэтмена.

И я не удивлюсь, когда пойдут (может, не сразу от премьерной публики, а потом) замечания типа «опять эти литовцы (вдобавок к автору и постановщику — автор прелестного, утонченного саундтрека Гиедрюс Пускунигис) ничего не поняли в великой русской литературе», а это будет не просто обидно, да и оскорбительно, но в первую очередь — несправедливо; коли кто и «не понял ничего» — то явно не Ивашкявичюс с Карбаускисом. И если Майя Полянская, видимо, просто в силу опыта не может играть свою Агафью Михайловну, экономку Левина, а также и «мамку» при толстовском выводке, иначе, чем она это делает в спектакле, то артисты младших поколений, включая самых молодых (роль 40-летнего Льва Львовича Толстого исполняет недавний выпускник ГИТИСа Алексей Сергеев, которому далеко до 30), казалось бы, должны легче входить в материал сугубо европейской, несмотря на «русское» заглавие, пьесы. Ивашкявичюс снова выстраивает рациональную, интеллектуальную конструкцию (по аналогии со Стоппардом, а не с Дурненковым!), не то чтоб полностью исключающую «сочувствие» к персонажам, но сходу предполагающую дистанцированное отношение к ним. Исполнители же в своем старании воплотить на подмостках «жизнь человеческого духа» не всегда — может, пока еще — попадают в правильный, необходимый тон. Справедливости ради, в финале и Ивашкявичюс, кажется, поддается искушению сентиментальностью — эпилог с раздачей Софьей Андреевной детям (в том числе похороненной Маше) вегетарианского супа за столом возле печки, у которой сидит и любуется господами старая нянька, на мой взгляд, по большому счету, лишний, фальшивый ну или, как минимум, затянутый.

В целом же «Русский роман» — ожидаемо складное, в меру интеллектуальное, слегка ироничное упражнение на решение в первую очередь означенной формальной задачи: создать авторский мир, где мерцают, взаимно отражаясь, история и литература, реальность и вымысел, где постоянно превращаются друг в друга автор, герой и прототип, где за любовно-семейными перипетиями кое-кто успевает вскользь и обобщенно — не дай бог оскорбить чьи-нибудь «чувства»! — порассуждать о противостоянии России и Европы, либерализма и империализма: в первом действии «политические» вопросы возникают в беседе трех «господ», пока Левин и Китти мучительно определяются с совместным будущим; во втором — в разговоре Софьи Андреевны и вернувшегося из-за границы домой, чтоб вылепить бюст отца, начинающего скульптора-«роденовца» Льва Львовича; но как возникают, так и пропадают впустую, сходят на нет.

Зато мне в качестве бонуса обломилось впридачу еще и третье действие в небольшом перерывчике между первым и втором — встреча и общение с неукротимой Анжеликой Заозерской. Недавно она писала в фейсбуке, цитируя своего бывшего мужа, что по ней плачет МХАТ. Плачет по Анжеле не только МХАТ и я лично готов свидетельствовать, что помимо актрисы в ней заодно умерли еще и режиссер с драматургом, и последнее — самое обидное, о чем свидетельствует хотя бы самый короткий обрывок нашего с ней разговора:

— Неудивительно, что Толстой от такой жены босой из дома ушел!
— Почему босой-то?
— Ну в лаптях!
— Вообще-то из поместья он выезжал в карете с форейторами и факелами….
— А как же он до станции добрался, ну этой, не помню как называется… Астапово?!
— На поезде. До железной дороги в карете, потом сел в вагон.
— Но почему же он сразу до Астапово на карете не поехал, ведь это удобно и недалеко?

И ведь никакой Ивашкявичюс подобных диалогов не напишет!

Читать оригинальную запись

Читайте также: