«Правда — хорошо, а счастье — лучше» А.Островского в МХТ, реж. Александр Огарев

Подзаголовок «новеллы из русской жизни на фоне диорамы» на редкость точно передает не только особенности постановочно-хореографического решения известной комедии Островского, но и почти исчерпывающе описывает скудную содержательность трехактного, продолжительностью почти три с половиной часа спектакля. Действительно, пьеса словно порублена на отдельные сценки-зарисовки, а фоном для работы актеров, по крайней мере в первых двух действиях, служит диорама с изображением «типично русского пейзажа»: разъезженная грунтовая дорога, теряющаяся вдали, а на переднем плане заваленная стволами вырванных с корнем деревьев, убогие хатки, белая церковка на едва различимой горке и т.д. Учитывая, что сюжет пьесы — городской, московский, «диораму» следует понимать, вероятно, не буквально, а символически. Тем более, что в первом акте металлическую загородку, отделяющую «объемную» часть инсталляции и собственно полукруглый рисованный задник от основного игрового пространства, используют еще и как гимнастический, только что не балетный станок. Во втором действии, правда, объемный пригорок выдвигается уже в центр сцены, а в третьем диораму заменяет выгородка, но с аналогичной пейзажной панорамой, однако меблированной в условно-современном духе — шкаф, на полке — телевизор с плоским экраном, по нему бесконечный канал «Культура» транслирует неизменное «Лебединое озеро», и я только не понял, зачем Мавра Тарасовна почти сразу и до конца спектакля накрывает плазму тряпицей. Костюмы тоже преимущественно условно-современные: пиджаки, водолазки, халатики… Представление сопровождает, время от времени принимая в действии непосредственное участие, камерный музыкальный ансамбль, инструментальные номера сменяются вокальными (поет Нафсет Чениб), в финале все хором затягивают «Вот на пути село большое», а подсветка выделяет сгруппировавшихся персонажей в композицию как для общего памятного фото.

В сравнении с недавним «Горем от ума» Огарева в ШДИ его постановка «Правда — хорошо, а счастье — лучше» в МХТ отличается неожиданной аккуратностью, доходящей почти до безликости: если б не отдельные, довольно редко разбросанные приколы и примочки, выдающие режиссерский почерк, присущий именно Огареву, можно было бы подумать, что спектакль выпускала не то Брусникина, не то Пускепалис. За сценографию в ответе Вера Мартынова (чью фамилию последнее время принято писать без женского окончания и не склоняя, но сайт МХТ пока придерживается традиционной грамматики), и ее «диорама» с яблоней в центре (хочешь — воспринимай как дань реализму, а хочешь — считай символом, «древом познания») и мешками яблок возле дерева во многом определяет образ спектакля в целом. Режиссер наделяет садовника Глеба Меркулыча транзисторным приемником, Платона Зыбкина в одном из эпизодов выводит в кольчуге и металлическом шлеме по моде Ледового побоища в версии Эйзенштейна, Самсона Силыча Большова наряжает в камуфляжную куртку и такую же шапку, после второго антракта переодевая в серый френч с нашивками, а молодая героиня Поликсена выглядит немножко — но только самую малость — как «эмо», с подведенными глазами, синими спереди и зелеными сзади прядями на голове. Световое пятно луны на нарисованной панораме в кульминационный момент второго акта «оживляет» видео с рыкающим львом узнаваемой американской кинозаставки. Но это все мелочи. Актеры же, особенно в третьем акте, над которым режиссеру еще работать и работать, играют каждый свое и про свое.

Понятно и предсказуемо, что внимание прежде всего приковано к Ольге Яковлевой, и не только в силу статуса актрисы, но и потому, что в пьесе Островского эта роль наиболее яркая. Но Яковлева как раз-таки «яркости» всячески избегает. Это уже не первая ее «бабушка», и в первых двух актах яковлевская Мавра Тарасовна Барабошева очень походит на Татьяну Марковну Бережкову из «Обрыва»: внешне суровая, но добрая и мудрая. Потом вдруг без всякого логического объяснения она оказывается при появлении Силы Грознова глупой и слабой, а может быть притворяется… пока что осмысленно говорить о развитии характера в спектакле невозможно. Смачно, но на одной краске Силу Грознова играет Авангард Леонтьев — сперва я решил, что «смягчая» характерность Мавры Тарасовны, режиссер, как бы в противовес, добавляет образу Силы Ерофеевича жесткости, видит его эдаким грубым циничным солдафоном — но опять-таки в третьем акте это сложившиеся было восприятие персонажей опрокидывается ходом событий пьесы, перед которым режиссер со своим «видением» пасует. Запоминается работа Александра Усова — ему достался садовник Глеб Меркулыч, режиссер ничего мало-мальски внятного этому действующему лицу не придумал, но Усов, который, к сожалению, не так часто выходит на сцену Художественного театра, работает просто и честно, хотя существует как будто вне спектакля, то есть вне конкретной постановки, такого Глеба Меркулыча легко представить в любой более или менее «традиционной» версии пьесы.

Ничем не блещет Наталья Кудряшова, играющая молодую героиню Поликсену Барабошеву — в дуэте с Максимом Блиновым-Платону Зыбкину она партнеру заметно уступает, Блинов-то, по крайней мере, трогательный, а Кудряшова — совершенно невнятная, и зачем ей надо было подводить глаза, красить волосы — остается непроясненным, неотыгранным. Хороши Эдуард Чекмазов-Барабошев и Владимир Тимофеев-Мухояров, для последнего это одна из самых заметных актерских работ за четверть века пребывания в труппе Художественного. Обаятельна, но абсолютно самодостаточна Алла Покровская-Фелицата. Вообще хоть сколько-нибудь вменяемо придуман, и то не доведен до ума, а к третьему акту потерян образ Пелагеи Зыбкиной, матери Платона — я смотрел состав с Ксенией Лавровой-Глинкой, в очередь с ней предполагается занять мою любимую Янину Колесниченко, но так или иначе Пелагея Григорьевна — не просто запутавшаяся мамаша, она еще женщина «в соку», и тоскуя, по-женски пытается обратить на себя внимания хоть какого-нибудь мужчинки, ей всяк сгодится, и господин, и слуга, и молодец, и старик, а реализован этот спорный, рискованный мотив актерски достаточно тонко, без перехлестов. Ансамбль же никак не хочет складываться — может, со временем исполнители разных школ и поколений как-то притрутся, но отсутствие изначально простроенной последовательной режиссерской концепции — проблема, вряд ли решаемая за считанные дни, за несколько дополнительных репетиций или в процессе жизни уже готового, на выходе, спектакля. Уж казалось бы, Малый театр, такой консервативный в своей эстетической идеологии по отношению к МХТ, но тамошняя «Правда — хорошо…», поставленная Сергеем Женовачом, в гораздо большей степени «режиссерский» театр, тогда как огаревская «Правда…» — театр пока что преимущественно «актерский», и, при мощи задействованных исполнительских сил, не в лучшем смысле данного эпитета.

Читать оригинальную запись

Читайте также: