«Хованщина» М.Мусоргского в МАМТе, реж. Александр Титель, дир. Александр Лазарев

Накануне здесь же, в театре им. Станиславского и Немировича-Данченко, объявляли номинантов на «Золотую маску». Список лучших оперных спектаклей замыкает — разумеется, в алфавитном порядке — «Хованщина» Тителя-Лазарева, режиссер и дирижер тоже в номинациях присутствуют. Наверное, среди номинированных названий есть достойные, заслуживающие внимания, включая и «Медею» того же режиссера в том же театре, и тоже по-своему удачную (не говоря уже про «Тангейзер» Кулябина, который номинировать нельзя ввиду, как говорится, отсутствия такового), и может быть призов насобирают как раз они, но это все неважно — шоб мне лопнуть на месте, если в пределах досягаемости СТД РФ найдется за прошлый сезон еще один столь же, а не то что более выдающийся оперный спектакль.

Я видел «Хованщину» на выпуске, но с несколько иным исполнительским составом, что прежде всего касается партии Марфы.
Сейчас я специально пошел Марфу-Ксению Дудникову, попав и на Хованского-Андрея Валентия, и на Досифея-Дмитрия Макарова. Дирижировал, конечно, Лазарев, и он по-прежнему торопится, певцам трудно за ним поспевать. Кое-какие сомнения остались у меня с первого раза по первому акту, частично они разрешились, частично нет. Но в целом «Хованщина» в МАМТе — это откровение, что касается и вокала, и оркестра, и постановки Тителя со сценографией Арефьева. Эта «Хованщина» — более чем историческая драма, но настоящая апокалиптическая мистерия, и такая заложенная уже в музыке Мусоргского идея режиссером реализована полностью.

Вроде бы внешне спектакль достаточно скромный, лаконичный, в нем нет пышности, он свободен от ложного пафоса — а глубина невероятная. Дудникова создает сложнейший образ Марфы — женский эгоизм и религиозное самоотречение сочетаются в нем парадоксально, но абсолютно убедительно. В отличие от сектантского энтузиазма, которым пылает Досифей в исполнении Дмитрия Степановича, тот же персонаж Дмитрия Макарова более сдержан внешне и даже в огонь свою паству ведет с благодушием сельского «батюшки» — но так еще страшнее. Невероятен персонаж Андрея Валентия, Хованский-старший — и вокально, и актерски, чего стоит одна только его развернута пантомима с персидками: кичливый самодур в предсмертном танце. Хорош и Хованский-младший в исполнении Николая Ерохина — переменчивый эгоист, зацикленный на собственных мелочных страстишках, приходит к скиту с кульком ягод (остроумно придуманная режиссером деталь) и спокойно их кушает, пока Марфа, решительно вырывая кулек и рассыпая ягоды, не увлечет его за собой в огонь. Подчеркнуто лишен визуальных «спецэффектов», подстать общему художественно-постановочному решению, и финал с бруском, уставленным свечками, поднимающимся кверху, совсем небольшим намеком на задымление, истаивающим кобекинским вокализом: единственный выход из этого серого сарая, со стен которого веками не отмывается кровь — в костер, очищения через страдания не будет, история с накатанного круга не свернет.

Понятно, что помимо достижений артистов, режиссера и художника первостепенное значение имеет сам материал — другой подобной оперы, как «Ховащина», просто нет в мировой музыке, нет нигде больше такого разула темных страстей, такой концентрации страха, отчаяния и скорби в каждом аккорде; страсти — покруче, чем в «Кармен», трагический фатализм — мощнее, чем у Вагнера. Режиссеру только осталось внятно расставить акценты, все остальное в «Хованщине» проясняется само собой. Ведь поразительно: главным «патриотом», печальником земли русской в «Хованщине» выступает провокатор и убийца Шакловитый (в данном составе его отлично пел Антон Зараев) — невозможная по цивилизованным понятиям, но тут совершенно органичная, естественная вещь, и даже не нуждающаяся во внешней актуализации, чтоб провести очевидные параллели реалий 17-го века с персонажами из дня сегодняшнего, вчерашнего, позавчерашнего. Или в случае с Голицыным (Нажмиддин Мавлянов, по роли поющий о «татарской ржавчине», несмываемой с руси), который вроде и «западник», и «миротворец», а лукавый интриган похлеще Хованского. Тотальное предательство в любви, в дружбе, в службе — а с другой стороны, фанатичная, до самосожжения, преданность эфемерным химерам. Или спокойное приятие своей судьбы, фатальное самоприношение на плаху как тоже нечто естественное: уже получив «прощение» Петра, — стрельцы не поднимают голов с эшафота, петровский вестник, хватает их за волосы, заглядывает в глаза. Впрочем, еще на момент премьеры, чуть более полугода назад, так остро это все не воспринималось, как теперь. Приспело время.

Читать оригинальную запись

Читайте также: