«Садко» Н.Римского-Корсакова в «Геликон-опере», реж. Дмитрий Бертман

Заранее было ясно, что сказочная опера «Садко» — идеальный материал для освоения пространства, машинерии и всяческого оснащения (от подъемников до колоколов) новой, только что открывшейся сцены «Геликона». Художники Игорь Нежный и Татьяна Тулубьева, постоянные соавторы Бертмана, обыграли этот момент буквально — вначале на видео, а потом и материально на сцене возникает образ «красного крыльца», как бы зеркально отражающий архитектуру нового зала, оставшуюся от прежней постройки в т.н. «псевдорусском», популярном в эпоху Римского-Корсакова стиле. Герой оперы (я попал на состав, где заглавную партию пел Игорь Морозов) существует не только между мирами — земным, морским и небесным — но и между эпохами: лубочная архаика фольклора в его грезах порой причудливо трансформируется в футуристические фантазии с небоскребами и снующими между их стеклянными башнями летательными аппаратами. Но это все в основном на видео, несколько на мой взгляд избыточно динамичном, которое несет в сценографии спектакля основную информативную нагрузку, непосредственно же декорация достаточно абстрактна и в основном ее элементы опять-таки служат дополнительными экранами для проекций, а хитроумные подъемники, как мне показалось, особенно в первом акте, иногда задействованы скорее не по необходимости, но с целью продемонстрировать возможности, потенциал площадки. Впрочем, чудесных превращений хватает и без техники.

Нередко приходится слышать о параллелях в творчестве Римского-Корсакова и Вагнера — но тогда речь идет в первую очередь о «Невидимом граде Китеже» с присущим ему мистическим подтекстом. «Садко» вроде бы — сказочка попроще, но у Бертмана и незадачливый новгородский гусляр, даром что внешне в спектакле от похож на простака из народных побасенок, этакого иванушку-дурачка, на поверку оказывается вариацией Летучего Голландца, Лоэнгрина, Тангейзера, Парсифаля. Над ним глумится толпа — торгаши не способны понять поэта и певца, ломают его гусли (дизайном напоминающие деревянную бас-гитару с двумя грифами), а жена Любава (Юлия Горностаева) оказывается еще более приземленной, ревнивой сварливой стервой, не расстающейся с кастрюлей и поварешкой, на глазах у выводка устраивающая и без того страдающему от творческих мук супругу по возвращении разнос, встречая его вместо ласки попреками и чуть ли не побоями. Неудивительно, что от такой жизни уединившись на берегу в утлом челне, остове разбитой лодки, Садко мечтает о другом мире — и этот мир является ему в виде дочерей морского царя (их первый выход из водных глубин, признаться, немного смутил меня своим пластическим решением, когда хористки ползают по-пластунски, а Садко, видя их, перекатывается практически от кулисы до кулисы) и младшей из них, сиреноголосой Волховы (Лидия Светозарова).

Ассоциации с Вагнером тут вряд ли случайны, учитывая, что только за последние годы и только у себя в «Геликоне» Дмитрий Бертман по меньшей мере дважды к нему обращался, правда, не к той музыке, что сразу приходит на память в связи с именем композитора — сначала поставил раннюю его комическую оперу «Запрет на любовь», а потом выпустил вагнеровский микс «Нибелунг-оперу».

Однако в «Садко» режиссер не только усложняет, обогащает сказочную русскоязычную оперу за счет философии и мифологии немецкого романтизма, но и в значительной мере с вагнерианским мифом полемизирует. Герой Римского-Корсакова вместо того, чтоб оттолкнуться от земли и отправиться в странствие по иным мирам, скоренько возвращается из своих грез, очнувшись все в той же ладье-развалюхе, зато с женой и дитями, делая таким образом выбор пусть и у разбитого корыта, зато в пользу русских традиционных семейных ценностей. Да и в подводном мире, видать, порядки немногим отличаются от земных: во всяком случае, царь морской (Дмитрий Овчинников) — в блестящем пиджаке понторез с распальцовкой похлеще «заморских гостей» среди загромоздившего морское дно хлама, в основном военного мусора, разбитых танков, пушек, колес, не позволяющих забыть о том, чем заняты люди на земле. После этого уже и Любава покажется вернувшемуся к реальности Садко не докучливой, а славной и доброй бабенкой, а на детей-малышей гусляр и подавно не нарадуется.

Читать оригинальную запись

Читайте также: