«Епифанские шлюзы» А.Платонова в театре п/р О.Табакова, реж. Марина Брусникина

Кто-то из театральных режиссеров выпускает одну премьеру за две сезона, а Марина Брусникина — вторую за месяц. И после «Кота стыда» в РАМТе, где Брусникина, работая с не самым совершенным в литературном отношении материалом, сумела сделать нестыдное, небезынтересное произведение, а актерам дала возможность проявить свои лучшие качества, от «Епифанских шлюзов» можно было ждать чего-то еще более неординарного, поэтому стандартный, вовсе не принимающий в расчет поэтику первоисточника «формат» постановки, выбранный режиссером, уже с первых минут повергает в уныние, и за полтора часа, увы, мне из этого состояния выйти так и не удалось. Между тем уже десять лет в той же Табакерке идет «Рассказ о счастливой Москве» Карбаускиса — замечательный спектакль по платоновской прозе. Вообще, в отличие от драматургии Платонова (ни одной удачной постановки его пьес я не видел), платоновская проза, как ни странно, именно на театральной сцене порой вдруг открывается смыслами, которые, может, и при чтении глазами не всегда легко увидеть. В спектакле же Брусникиной затасканным и заболтанным оказывается даже самое очевидное.

Стерильно чистый школьный класс (сценография Николая Симонова) — кабинет литературы, судя по фотопортретам на стенах. Портреты, не считая Пушкина, сплошь писателей 20-го века, и среди них совсем нет советских литературных генералов, наоборот, исключительно гонимые: Цветаева напротив Ахматовой, Бродский рядом с Солженицыным. Угадайка «а это кто такой?» занимает публику до начала действия — и, надо сказать, далеко на каждое лицо опознается сходу. Наконец после третьего звонка и объявления про мобильники и пожарный выход в класс забегают «ученики» — как раз окончательно вышедшие из школьного возраста и принятые в стажерскую группу театра выпускники табаковского колледжа. Они в ожидании учителя натужно разыгрывают нехитрые этюды на тему «тинейджеры без присмотра», но появляется и учитель: подстать обстановке девственно чистого класса, будто мы присутствуем в только что построенной и впервые открывшей двери на День знаний школе, педагог Иван Валентинович (Иван Шибанов) в стильной жилетке и в остальном тоже одетый, как если б шел не на урок, а на светский раут, с толстой книжкой, сборником Андрея Платонова. На доске дежурная к этому времени уже написала тему урока: «А.Платонов. Епифанские шлюзы». А кто-то из парней к фамилии автора пририсовал: «ЛОХ». Параллельно с учителем в классе хозяйничает, занимаясь починкой освещения, школьный завхоз (Александр Фисенко), и хотя явно мешает педагогическому процессу своей стремянкой, ему здесь только рады. Как рады и еще более сомнительному персонажу, выбегающему на сцену из зала — признаться, я не понял, какова его функция в нехитром «рамочном» сюжете, предложенном Брусникиной — но так или иначе, а эта фигура (Игорь Петров) тоже в дальнейшем принимает активное участие в действии.

Я был готов к тому, что как это часто бывает у Брусникиной, текст (тем более, что не Курчаткин, не Улицкая и не Ключарева) просто разыграют по ролям или прочитают на разные голоса — иногда, кстати, такой ход воспринимается как оптимальный. Но «Епифанские шлюзы», при всей условности «школьного» формата, все-таки в первую очередь «урок», куда, подсократив и без того не самый объемный первоисточник (меньше тридцати страниц печатного текста!), взамен удается напихать сведений тьму: биографические — только что не биометрические — данные, обстоятельства написания «Епифанских шлюзов» и опять-таки параллели с собственной платоновской биографией, письма жене, которой посвящена повесть, факты из петровской эпохи, даже сталинскую оценку «сволочь!», даром что, во-первых, если уж лишний раз поминать Сталина (можно подумать, его сейчас мало поминают) в связи с его отношением к Платонову, то он характеризовал Платонова подробнее: «талантливый писатель, но сволочь», а во-вторых, такая полуапокрифическая характеристика относится к прозе Платонова 1930-х годов, к хронике «ВПРОК», а это уже совсем иной Платонов, Платонов после «Чевенгура» и «Котлована» (как и незавершенная «Счастливая Москва», кстати — это и подавно вторая половина 1930-х). Тогда как «Епифанские шлюзы» — Платонов ранний, стремительно восходящая литературная звезда «из пролетариев», которую успел, сходя в гроб, благословить Брюсов, отмеченная Горьким, да и в принципе литературная, общественная, историческая ситуация 1920-х годов принципиально отличалась от той, что сформировалась к середине 1930-х. В «Епифанских шлюзах», с одной стороны, еще только слегка проглядывает будущая платоновская «антиутопия», а с другой, есть моменты куда более жесткие и просто невозможные даже в «непечатной» литературе 1930-50-х годов.

Брусникина же как исторический контекст напрочь игнорирует (обрывочная справочная информация в этом смысле ничего не добавляет, а только путает), и вглубь текста, в его поэтическую природу не углубляется. Но привычно, словно по инерции, «аранжирует» материал, фаршируя его, помимо справочно-эпистолярной начинки, песнями и разными всякими «молодежными» примочками. Едва приступив к чтению «Епифанских шлюзов» (особое восхищение учеников вызывает, что Иван Валентинович шпарит текст наизусть, не заглядывая в книжку, хотя и не выпуская ее из рук), школьники, и без того постоянно отвлекаясь то на значение слова «эпифания», то на данные о поселке Епифань, обнаруживают, что до него часа три езды от Москвы. Быстренько построив маршрут с помощью навигатора, продвинутая молодежь предлагает — поехали! И вот уже парты сдвинуты, извлечены из-под них… ну хорошо не «рояль в кустах», а всего лишь балалайка с аккордеонами, гремят песни, а учитель, завхоз и третий загадочный мужчина с бородой сопровождают групповую школьную экскурсию к местам, описанным Платоновым.

Сам по себе ход с «уроком литературы» настолько вторичен, что прибегать к нему опять и снова, мягко выражаясь, несолидно — но вопрос еще и в осмысленности его использования. Когда Виктор Рыжаков инсценировал в МХТ «Сорок первый» Лавренева (тоже проза середины 1920х, пускай и ни в чем не сходная с платоновской стилистически), там не возникало вопроса, зачем доска, для чего мел, а здесь я на этот вопрос так и не придумал для себя, как ответить. Между прочим, у Брусникиной в «классе» на семь мальчиков — только две девочки: демографический расклад, свойственный в крайнем случае физико-техническому лицею, но там вряд ли на таком уровне изучают литературу 20-го века. Понятно, что «школа» тут — просто «рамка», отчасти функциональная, в большей, вероятно, степени, символическая, недаром же при новенькой меблировке кабинета на столе у учителя маячит светильник с зеленым абажуром по образцу тех самых 1920-30-х годов: мол, урок литературы — он же урок истории, а в нашей школе история усвоена плохо. Но при том что к финалу ученики добровольно, не дожидаясь замечаний преподавателя, стирают с доски приписку «ЛОХ», убедившись по результатам урока (видимо, сдвоенного — пары) в ее недостоверности, поспешности по отношению к Андрею Платонову, пробелы в образовании спектакль Брусникиной восполняет в минимальной степени.

В очередной раз сводя инсценировку к литературно-музыкальной композиции для сельской библиотеки, превращая стилизованный урок в откровенный поверхностный ликбез — по примеру, если на то пошло, тех же 1920-х, а театр — в подобие избы-читальни, режиссер не то что суть произведения, но и самый его верхний, сюжетный уровень доносит не вполне. Да, Петровская эпоха, приехал иностранец по приглашению императора в Россию рыть каналы, все пытался делать по науке, шел на компромиссы, приспосабливался к местным условиям (в отличие от другого знаменитого литературного «интуриста», Гуго Пекторалиса из лесковской «Железной воли») вплоть до того, что подписывал распоряжения о смертных казнях — а каналы остались без воды, никто по ним не поплыл, самого же инженера пешком этапировали до Москвы, где не просто казнили, убили, но до смерти затрахали — в буквальном, стоит уточнить, смысле слова, потому что из спектакля и этот жуткий, но знаковый момент, не до конца ясен. Но еще труднее уяснить из происходящего на сцене, что и почему произошло: ведь брат главного героя, Бертрана Перри, на беду «сагитировавший» его ехать «в дикари», нажил денег и благополучно вернулся домой. То ли «бездуховный» иностранец не понял, куда попал, то ли это Россия — такое место, что «цивилизованному человеку» кроме погибели ничего не сулит…

Побочной информации в спектакле — на любой вкус, а самое важное, самое интересное — пропало. В том числе и сюжетная линия, связанная с неверной невестой героя Мери — она тоже потерялась среди музыкальных номеров и энциклопедических справок, а письма Платонова к жене мало что добавляют содержательно, зато вносят еще больший сумбур. Момент «казни» (если это можно так назвать) обозначается пронзительным «школьным» звонком — при том что смерть Перри у Платонова, в чем весь ужас, это не умерщвление за пару секунд, но растянутое на час сладострастное изнасилование с летальным исходом. А упомянув под конец дьяка, который, став свидетелем безбожного во всех отношениях дела, идет в церковь, берет просфорочку, запасается свечечкой, театр уже отбрасывает как лишнее эпилог повести, где «на яблочный спас» епифанский воевода получает письмо, адресованное Перри, и кладет его «от греха за божницу — на вечное поселение паукам». Но чем лишний раз подчеркивать вслед за Платоновым специфику описанного им православного уклада и судьбу, уготованную в нем западным технократам (вот такая «эпифания» у него выходит — зря только в классе разъясняли значение вынесенного в заглавие топонима!), лучше сообщить публике что-нибудь безобидное и занимательное — вроде того, что Петр, в числе прочих указов, велел именовать суслика хорьком.

Читать оригинальную запись

Читайте также: