«Солнечная линия» и «Невыносимо долгие объятия»: Иван Вырыпаев на «Любимовке» и в «Практике»

Ажиотаж одинаково зашкаливающий и на бесплатной читке в театре Док, и в «Практике», куда ходит платежеспособная билетная публика, и до того активно ходит, что самых уважаемых людей (не говоря уже про таких, как я) сажают в лучшем случае на откидушки, а то и прямо на пол. В Доке вообще невозможно было протолкнуться, и хорошо еще что меня, пусть я для этой среды и неродной человек, как-то пристроили сравнительно комфортно, а многие страждущие попросту не втиснулись в зал — да я помню, как пару лет назад, когда еще в старом Доке, в Трехпрудном, читали «Летние осы кусают нас даже в ноябре», припозднился и, постояв в коридоре, вынужден был уйти. Теперь знакомство сразу с двумя новыми вырыпаевскими пьесами подряд — такой Вырыпаев-марафон — я себе придумал заранее. Интереснее Вырыпаева в русскоязычной современной драматургии ничего нет. Даже Пряжко в последние годы отошел на второй план, занимаясь драматургией по-своему любопытной, но маргинальной, тогда как Вырыпаев, наоборот, превратился, вернее, сознательно сделал из себя преуспевающего, модного, «буржуазного» автора, как он о себе сам говорит не без иронии, но и с искренней гордостью, а где заканчивается одно и начинается другое — так же трудно определить в случае с Вырыпаевым, как провести в его пьесах границу между духовным учительством и циничным стебом.

В «Солнечной линии», по-моему, эта граница все-таки нащупывается легче, чем в предыдущих его пьесах, может быть в силу комедийного жанра (точнее, эксплуатации комедийных ходов и приемов), может быть потому, что Вырыпаев отчасти хочет подраскрыться, или даже опасается превратиться в подобие «гуру» (хотя не исключаю, что он и действительно желал бы обрести подобный учительский статус, кто его знает), во всяком случае, «Солнечная линия», по словам автора, ему очень нравится, и к тому же написана не на заказ, как предыдущие «Невыносимо долгие объятия», а, что называется, «для себя». По драматургической технике пьеса аналогична «Летним осам», да и в целом после «Танца Дели» Вырыпаев разрабатывает метод, который наиболее полно воплотился в «Иллюзиях», после чего каждая следующая пьеса — и «Летние осы», и «Пьяные», и т.д. — будто конструируется из остатков «Иллюзий», этого совершенного по форме клубка мотивов и идей, откуда можно еще долго выдергивать по ниточке и из этих ниточек плести новые, но более-менее сходные узоры.

«Солнечная линия» хороша и наглядна тем, что узор тут доведен до предельной, насколько возможно у Вырыпаева, прозрачности, что в авторской читке особенно явственно проявляется. Двое персонажей — опять, как и раньше, носят условно-европейские имена Вернер и Барбара, условно-финскую фамилию (не запомнил ее со слуха), живут в условной западной стране и представляют из себя условную супружескую пару. 24 апреля, довольно скоро, как следует из контекста, у них истекает срок выплат по кредиту, после чего они будут финансово независимы и смогут все заработанные деньги оставлять себе — если, конечно, к этому времени еще будут вместе. С десяти вечера и до пяти утра — а на протяжении их разговора (в читке занимающего около часа) пять утра так и не превращается в шесть или семь, то есть время для них давно остановилось — супруги лаются и даже дерутся, пытаясь тем не менее прийти к некоему «положительному результату», но неизменно упираются в то, что их разделяет непреодолимая граница — символическая «солнечная линия», которую Барбара однажды увидела на теле спящего Вернера и поняла, что одну его половину любит, а вторую не переносит. Любить целиком, с обеими половинами, отказаться от собственной половины, которая не может любить другого полностью, ни один из героев не способен, да, видимо, и не старается. Но «солнечную линию» они все же пытаются преодолеть различными способами, то закрывая глаза и воображая себя танцующими в паре (хотя Барбара нет-нет да и норовит представить, что танцует с чужим мужиком), то поколачивая «вторую половину» по мордасам, в результате им это удается, когда Барбара принимает на себя роль двоюродной сестры своей матери, а Вернер — двоюродного брата своего отца, и через это они как бы заново обретают себя — и друг друга, получают возможность полноценного, а не номинального «взаимопонимания».

Во время «обсуждения» после читки на Вырыпаева было жалко смотреть, до такой степени его приводит в недоумение, что такую, на его взгляд, простую и доходчивую пьесу не способна понять даже фестивальная аудитория, которая, в отличие от «буржуазной» (для кого Вырыпаев преимущественно и работает по его признанию), и без того должна «все знать». То есть очевидно, что в «Солнечной линии», как и в «Летних осах», присутствует план сатирической комедии, семейной драмы и метафизической притчи, но все они, включая последний, притчевый — такая же дань жанровой условности, как мелодраматическая фабула, привязанная к семейным разборкам, как европейский антураж действия, вообще еще Ионеско говорил, что «пьеса — еще не сюжет», применительно к «Стульям», с которыми, как и, например, с «Бредом вдвоем» новый опус Вырыпаева по внешним признакам сильно перекликается, как и «Летние осы», скажем, с «Play» Беккета. Только Вырыпаев, желая или нет, продвинулся гораздо дальше классиков-абсурдистов в постижении нематериального, то есть в материализации несуществующего, небытия. И когда в очередной раз пьесу, в том числе такую вроде бы несложную и «веселую», как «Солнечная линия», предположительно «просвещенная», «продвинутая» аудитория готова принять в лучшем случае как психодраму, на уровне «Мэ и Жо, отбрасывая не только вложенное автором содержания, но и не зацикливаясь на особенностях формы (удовлетворяясь тем, что Вырыпаев использует речевые клише «сериальных» диалогов и сюжетные штампы «жанровых» пьес, не вникая, зачем он это делает — не «почему», а именно «зачем») — то наблюдать за этим грустно, а слушать суждения о читке в подобном духе тяжело.

Впрочем, отчасти Вырыпаев и сам провоцирует такое к себе двойственное отношения, с одной стороны, стремясь быть «понятным» максимально широкой аудитории, с другой, раз за разом усложняя, в принципе, одну и ту же конструкцию. «Солнечная линия» — скорее исключение, потому что тут Вырыпаев себя, наоборот, постарался «упростить» (в каком-то смысле «успешно» — в качестве «комедии» или «мелодрамы», на выбор, пьесу могут сыграть в антрепризе народные артисты СССР и при не совсем халтурном отношении к работе должно выйти нормально), а вот «Невыносимо долгие объятия» как раз продолжают движение Вырыпаева в направлении, обозначенном по меньшей мере в «Танце Дели» и «Иллюзиях», если не раньше.

При том что «Невыносимо долгие объятия» формально тоже «вытянуты по нитке» из «Иллюзий», написаны для немецкого театра, там уже поставлены и, по оценке автора, «совершенно не поняты». Надо полагать, что в авторской режиссуре замысел должен проясниться. Но что характерно — из всех театральных реализаций его пьес Вырыпаев наиболее удачной называет «Летних ос» в «Мастерской Фоменко». Спектакль действительно блестящий — безотносительно к тому, что о нем думает Вырыпаев, я смотрел постановку два раза и, найти только время, сходил бы еще.

Но примечательно: в случае с «Мастерской Фоменко» Вырыпаев указывает на то, что актеры с режиссером Сигрид Стрем Рейбо не стали погружаться в определенные смысловые пласты, не почувствовали их или сознательно не захотели их трогать, перевели текст в игровую плоскость, с избыточным, на взгляд драматурга (с чем трудно согласиться) количеством режиссерских приемов и находок; однако вместе с тем Вырыпаев полагает, что такой «игровой» театр из возможных наиболее близко подбирается к его драматургии. И наверное неслучайно, что попытка поставить «Летних ос» в театре «Практика» в ином, более «аутентичном» ключе, самому Вырыпаеву не удалась — «не получилось», как он просто сказал, не уточнив, что же сорвалось, какая трудность подстерегала при работе с собственным опусом драматурга, с таким совершенством до и после воплощавшим свои пьесы на сцене — «Танец Дели», гениальные «Иллюзии», вот сейчас еще и «Невыносимо долгие объятья».

А «Невыносимо долгие объятья» с точки зрения «адекватности» воплощения текста — спектакль совершенный. Он не перегружен «режиссурой» в том смысле, как это понимает Вырыпаев — постановка минималистичная: четыре актера (Алексей Розин, Равшана Куркова, Анна-Мария Сивицкая, Александр Алябьев) произносят свой текст в микрофоны. При этом «Объятия» необычайно изысканно и изощренно выстроены: пространство, свет, дым — рамка-гирлянда, меняющие конфигурацию лучи софитов (не какие-нибудь там «солнечные линии»), наконец, из темной глубины наплывающие синие и красные точки индикаторов аудиоколонок — что называется, «простенько, но со вкусом», да и исполнители тоже порой двигаются, не сидят на месте непрерывно. В то время как конструкция «Невыносимо долгих объятий» внешне намного сложнее, чем свежайшей, впервые прочитанной публично «Солнечной линии».

«Невыносимо долгие объятия» — четыре переплетенные истории. Чарли и Моника встречались, поженились, в первую брачную ночь Моника зачала ребенка, а через полтора месяца пошла и сделала аборт; пока она находилась в больнице, Чарли занимался сексом со своей давней знакомой Эмми; а Эмми почти сразу после Чарли встретила Криштофа — чеха, прилетевшего в США, правда, из Берлина. Через Берлин попала в Америку и Эмми, она же Беляна, родившаяся в Белграде сербка, дочь православного бандита, умершего от рака. Моника — из Польши, но много раз бывала в Берлине до того, как перебраться за океан. И только Чарли — американец, но и он по мере развития событий летит в Берлин (дань «заказчикам» пьесы, видимо), где они, расставшись было с Моникой, заново переплетают свои истории, чтоб окончательно расплестись, приняв на пару пузырек снотворного. То же делает и Эмми. Вообще-то понятно, что таблетки, равно как и наркотики (Моника после аборта и «предательства» Чарли пробует героин), и даже алкоголь — суть метафоры, условность, как и американо-европейский антураж пьесы, как все абстрактные понятия и образы, которыми так ловко жонглирует Вырыпаев, эти «долгие объятия» и «солнечные линии», «летние осы» и «танец дели», «июль» и «кислород». Равно и «цель», «смысл», «план», а также упоминаемый в «Солнечной линии» чуть ли не через слово «позитивный результат», которого герои так стараются всеми способами, включая мордобой. А еще — инопланетяне, возникающие в его пьесах постоянно. Но почему, собственно, сразу метафоры — инопланетяне, допустим, и впрямь фикция, но кислород и героин — вещества вполне реальные, и, пусть в разной степени необходимости и доступности, общеупотребимые, по крайней мере не только вырыпаевскими персонажами.

А вот с инопланетянами действительно занятно — снова, как в «Иллюзиях», конечно, в «UFO» и в недавнем фильме «Спасение», в «Невыносимо долгих объятиях» происходит контакт каждого из героев с «пришельцами». Ну то есть что значит «контакт» — просто внутри сознания героя начинает звучать «голос вселенной», Моника даже принимает его за речь неродившегося ребенка, но на самом деле это «существо из другой галактики», где «возможно полное взаимопонимание». И оно обращается к землянам — в данном случае к четырем из них, связанных разной прочности узами (Чарли и Моника — муж и жена, Эмми-Беляна и Криштоф — любовники, Чарли и Эмми — тоже) — с вполне явственным «призывом»: начать жить. А тем и без того хочется «чувствовать себя живым», «оказаться в раю», или, как по тому же поводу выражается героиня «Солнечной линии» — «стать святой». Жажду «настоящей жизни» испытывает, подхватывая разговор Криштофа и Моники в самолете направляющаяся в Москву через Берлин «русская» Жанна, персонаж «внесценический» (ее реплики переданы главным героям), но тоже вслед за остальными испытывающая ужас от существования в «пластиковом мире».

Как ни странно, при разительных жанровых и, в меньшей степени, структурных различиях, две последние пьесы Вырыпаева (ну как и предыдущие) во многом перекликаются не только по стилю и теме, но и по набору тех самых абстракций, которыми Вырыпаев оперирует виртуозно, выстраивая развернутые параллельные ряды этих, по большому счету, вне контекста лишенных всякой содержательности категорий: «бог», «рай», «жизнь», «понимание», «святость» — у Вырыпаева эти слова значат не больше и не более реальны, чем пародийно-сюрреалистические, алкогольно-наркотические «кровавые» или «черные» змеи, которые видятся, соответственно, Чарли и Криштофу, дельфин, с которым общаются Эмми и Чарли; «синяя точка», «импульс» — такая же абстрактная фикция; но и наркотики, и секс — фикция тоже. Кстати, сексуальные действия в «Объятиях» описаны довольно подробно, но опять-таки стертыми, клишированными выражениями, монологи и реплики персонажей про минет и анал ничуть не эротичны и даже почти не ироничны. Матерная лексика — и та употребляется не в прямом значении и не ради дополнительной экспрессии, но в «Солнечной линии», где ее (пока, в варианте для читки) много — скорее как элемент ритмической структуры, а в «Невыносимо долгих объятиях» — мало, и используется она для того, чтоб выразить невыразимое, описать словами то, что словами описать нельзя (типа «рай — это когда всегда заебись»), то есть, в сущности, с той же целью, что и все остальные понятия, от «вселенной», «бога», «импульса» и «синей точки» до «героина», «минета» и, конечно, «пришельцев», при движении мысли от физиологических действий к метафизическим откровениям, буквально ad astra per anum.

Кого как, а меня вырыпаевские камлания с их бесконечными рефренами не утомляют — не в последнюю очередь потому, что не в пример всякой прочей, и особенно православной «духовности», они скрупулезно простроены по форме, а в подтексте тотально самоироничны. И все-таки тиражирование типовых схем постепенно приедается. Особенно в сочетании с уже упомянутым стремлением Вырыпаева — допускаю, что искренним, хотя мне это и неприятно — быть «понятным», донести через игровую форму до аудитории (и желательно широкой, насколько возможно) как бы «серьезную идею». И на этом пути возникают сразу две проблемы. Первая — серьезность «идейного» посыла непременно должна ударить по ироничности формы, чем «идейнее» — тем зануднее, а чем зануднее — тем больше требуется иронической отстраненности, и движение к формальному упрощению таким образом оборачивается своей противоположностью, потому что дополнительное «занудство» (сам Вырыпаев, описывая различия между двумя последними пьесами, так и сказал — тоже с иронией, разумеется: мол, «Солнечная линия» — пьеса веселая, прикольная и недлинная, а «Невыносимо долгие объятия» — другая, «занудная») требует и дополнительной «иронии», иначе «буржуазная» публика заскучает и не понесет в следующий раз деньги в театр (между прочим, в «Практику» на «Долгие объятия» зал продан уже на ноябрь, спасибо, что мне поставили стульчик, Руднев, Рыжаков и Брусникин тоже сидели на откидушках, а Полозкова — на полу). Вместе с тем чем Вырыпаев «понятнее», тем заметнее, что на поверку за изощренностью драматургических конструкций у него стоит все тот же набор «учительских» банальностей, что и, скажем, в прозе Пелевина — а очень не хотелось бы, чтоб Вырыпаев продолжил движение в том же направлении, которое привело Пелевина через вершины по-настоящему сложной, виртуозной повествовательной техники («t» и «S.N.U.F.F.») к нечитабельному и пустопорожнему дидактическому примитивизму его последних книжек: выморочно-однообразный солипсистско-эскапистско-релятивистский комплекс, замешанный на демагогической риторике в духе поверхностно «буддизированного» пантеизма про то, что человек — часть вселенной и сам есть вселенная, что земное телесное бытие иллюзорно, что единственно возможный путь к счастью лежит через отказ от собственной личности, через растворение личного в безличном, индивида в универсуме, ну и тому подобная «восточная» шняга.

Повышая градус иронии и усложняя формальные структуры, Вырыпаев затемняет якобы «важный» для него смысл, а стараясь этот смысл максимально высветить и как можно более доступно изложить прямым текстом, терпит творческое фиаско (как случалось, например, в спектакле «Объяснить»). «Не зная, куда идешь, ты идешь в никуда» — как софизм звучит неостроумно, а как дидактическая максима — примитивно, тем более, что если «знаешь, куда идешь», или хотя бы думаешь, что знаешь — это еще не гарантирует, что на самом деле движешься куда тебе надо, а не совсем в другую сторону. Сейчас, судя по «Солнечной линии», Вырыпаев после «Иллюзий», где все основное, важное для него и творчески, и мировоззренчески сошлось в идеальной гармонии, работает параллельно в двух направлениях, сразу и «жанровом» («Летние осы», «Солнечная линия»), и в «проповедническом» («U.F.O.», «Пьяные», «Невыносимо долгие объятия»), умело пользуясь одной и той же методикой в на сторонний взгляд противоположных целях. А в тех случаях, когда за его сочинения берется самодостаточный крупный режиссер, то «учительское» без особого напряжения трансформируется в «комедийное», не утрачивая пафоса в подтексте см. «Пьяные» Рыжакова в МХТ.

Единственное, что меня по-настоящему смущает в играх Вырыпаева с иллюзиями бытия: тот же эффект, которого так настоятельно добивается Вырыпаев своими пьесами и спектаклями, но без каких-либо творческих усилий со стороны и без всяких слов, тебя накрывает, когда, к примеру, просидев два часа в театре на спектакле и выходя наружу замечаешь, что за это время там пролился дождь — никакая пьеса такого «откровения» предложить не может.

Читать оригинальную запись

Читайте также: