«Золушка» Ж.Помра в театре «Практика», реж. Марфа Горвиц

Хотя очень авторитетные люди утверждают, что Жоэль Помра — выдающийся современный драматург и чуть ли не новый Чехов, а «Золушка» — одна из вершин его литературного творчества, мне еще ни разу не довелось убедиться в его великих художественных достижениях: что собственные постановки Помра, что попытки ставить его на русскоязычной сцене (а в «Практике» до «Золушки» брались за его «Пиноккио») мне кажутся, при всех вроде бы сложностях и тонкостях драматургии, вторичными и банальными. «Золушка», допустим, чуть менее обычного банальна — и тем не менее. У Помра героиню настолько травмировала потеря матери, что когда отец нашел другую женщину, унизительная роль падчерицы-замарашки, статус изгоя Золушка присваивает себе практически добровольно — отчасти из комплекса, отчасти из протеста. Что, впрочем, не возвышает «мачеху» и «сестер» — в спектакле Марфы Горвиц они современные разбитные лохушки, не совсем карикатурные (тут, конечно, до вышедшего в прокат фильма Кеннета Брана спектаклю «Практики» далеко), но все-таки малоинтересные, как, собственно, и родной отец. Кстати, молодящаяся мамаша не просто старается выглядеть «сестрой», а не родительницей, но еще и навязывается сама принцу. В качестве феи выступает вечно курящий рассказчик за пюпитром с текстом пьесы (Алексей Розин). Инфантильный, в коротких штанишках принц (Филипп Гуревич), наоборот — типаж достаточно традиционный, и их с Золушкой скорая неожиданная близость обусловлена сходством предысторий: отец-король говорит принцу, что мама уехала и с тех пор в течение десяти лет не может вернуться из-за забастовок на транспорте — а на самом деле она умерла. (Прикол с «забастовками» в русскоязычном контексте может показаться совсем диким, но в Европе, особенно во Франции, воспринимается с куда большим пониманием — десять лет, конечно, это гипербола, но опоздать, например, в парижский аэропорт в период транспортной забастовки ничего не стоит).

Честно сказать, меня сильно раздражали метафоры вроде «стеклянного дома», в который к «мачехе» перебирается отец с Золушкой — по-моему, это очень примитивно. Да и в целом пьеса по-настоящему оригинального взгляда на хрестоматийный сюжет не предлагает, Помра лишь ограничивается вариациями на тему в приевшемся формате психодрамы. Значительность и в известной мере эмоциональную мощь спектаклю придают не достоинства пьесы, а исполнители двух главных персонажей. Надежду Лумпову я впервые увидел третьекурсницей ГИТИСа в роли Нелли из «Униженных и оскорбленных» Достоевского, и вот это было откровение.

Самое смешное, что Филиппа Гуревича я помню еще студентом — видел дипломный спектакль Щепкинского училища «Свои люди — сочтемся» по Островскому, где он замечательно, очень смешно играл Рисположенского.

Представители разных актерских школ, чья судьба после выпуска складывается пока не очень ровно (Лумпова за последнее время сыграла немало интересного, в том числе заметную роль в кино, фильме Оксаны Бычковой «Еще один год», но до этого пропадала несколько лет неизвестно где, не считая спектакля «Бабушки» в театре «Практика»; Гуревич в какой-то момент на моей памяти мелькнул в театре «У Никитских ворот», но, кажется, ничего важного там ему не досталось, в кино тоже не сверкает после оставшегося незамеченным «Привет, Киндер!», а это уже очень давно случилось), оба исполнителя в дуэте существуют абсолютно на одной волне, в единой тональности — наверняка не мала в том заслуга режиссера. И все-таки в паре замкнутых одиночек — угловатой, всклокоченной Золушке и наивном, слегка бестолковом принце — я скорее видел талантливых актеров, примеряющих на себя некий абстрактный материал, чем воплощение образов, придуманных драматургом — и меня это как раз устроило.

Читать оригинальную запись

Читайте также: