«Тишина за Рогожской заставою» в театре п/р. Е.Камбуровой, реж. Александр Марченко

Я уже видел раньше спектакли режиссера и музыканта Александра Марченко — как в театре Камбуровой, так и в студии «Человек», где Марченко ставил «Бриколаж», примерно в том же формате, что и нынешняя «Тишина…»

Однако «Бриколаж» по характеру использованного материала не был так жестко привязан к определенным культурно-историческим реалиям, как «Рогожская застава», и потому последняя оставляет по себе столько сомнений и тягостных раздумий. То есть в том, что целевая аудитория постановки воспринимает «Тишину…» исключительно как ностальгическое кабаре в духе «старых песен о главном» — никаких, увы, не может быть сомнений, но шарманку про публику-дуру заводить лишний раз скучно, а вот разобраться в структуре спектакля, пожалуй, любопытно.

Номинально «Тишина за Рогожской заставою» — те самые пресловутые «старые песни о главном» и есть. Кстати, телепроекту Парфенова-Эрнста, чье название давно стало нарицательным, на днях исполняется ровно двадцать лет, и появился он аккурат в середине 1990-х (премьера состоялась в ночь с 1994 на 1995 год), тогда песни 1940-50-х годов казались чем-то безнадежно архаичным, а их реанимация, возвращение в повседневный культурный обиход — забавным и ни к чему не обязывающим лабораторным экспериментом. Сегодня, двадцать лет спустя, в ситуации, когда формат ностальгического кабаре теснит с театральной сцены (да если бы только со сцены!) все прочие жанры и стили, когда любые темы, от войны до семейной жизни, принято именно к этому формату сводить, и постановка на основе старых советских шлягеров, далеко не единственная в своем роде, но одна из бесчисленного множества, воспринимается совсем не как праздничное музыкальное ревю.

Спектакль Марченко снабжен подзаголовком: «театр советской песни 1934-1958 годов», скорее обозначающим, прежде всего, хронологические рамки создания использованных песен (при том что в интермеццо звучат мелодии совсем иных лет и стилей, от Штрауса до Римского-Корсакова), чем некий исторический период. Хотя есть соблазн увидеть в точке отсчета момент убийства Кирова — с 1958 годом в любом случае будет сложнее. Тем не менее 1958 год — это год скандала, связанного с «Доктором Живаго» Пастернака, и его отголоски в спектакле присутствуют наряду с другими не слишком благостными явлениями, под которыми в свое время рождались и звучали эти милые, вроде бы безобидные песенки. Вообще как бы ни воспринимали «Тишину…» расквасившиеся старухи в зале, а идеологическая подоплека спектакля не так уж благодушна, как можно предположить, ожидая услышать «На тот большак», «А годы летят» и т.п. К тому же и фоном-задником для него служит композиция из прямоугольных листов фанеры и жести, напоминающая искусство нон-конформистов, наряду с романом Пастернака разгромленное хрущевской критикой. Другое дело, что лично мне заскорузлый интеллигентский антисоветский пафос (при неизменном и безоглядном пиетете по отношению к т.н. «защитникам-освободителям» и проч.) как раз не кажется единственно верной или хотя бы наилучшей альтернативной слюням ностальгического умиления. И с постановкой Марченко у меня возникают не столько идеологические, сколько, как говорится в подобных случаях, «стилистические разногласия».

Используя мелодии ретро-шлягеров, Марченко в своих аранжировках даже в самых энергичных, милитаристско-маршевых песенках про летчиков и танкистов стремится обнаружить, открыть, а за отсутствием такового привнести в них от себя, сквозь не менее натужную иронию, лирический, а нередко и трагический подтекст — что само по себе небезынтересно. «Театр советской песни» вдруг оказывается «театром военных действий», и хотя вроде бы из охваченной четверти века хронологии спектакля непосредственно на войну приходится лишь четыре года, на сцене, стоит только раздвинуть развешенные для просушки постельное белье и вслушаться, помимо песенных слов, в речи из громкоговорителя, возникает мир, где мужчины вечно либо воюют, либо сидят, а женщины либо ждут и мечтают, либо следуют за мужчинами, передышки же для «мирной жизни» — мимолетно-кратковременны, только чтоб успеть народить следующее поколение бравых пилотов, танкистов, моряков, которым предстоит составить новые батальоны и экипажи, тонуть и гореть под обломками боевых машин. И даже парадоксальный номер с французской шансонеткой (на гениальный, проникновенный мотивчик «Одинокой гармони», которой, если уж на то пошло, завершались те самые, не к ночи будь помянуты, первые «Старые песни о главном»!) в сопровождении модного дефиле нарядных девушек оборачивается… сном политзека, прикорнувшего на этапе.

Об этом и похожим способом нередко рассказывает в своих театральных сочинениях Юрий Погребнично, эталонным примером я бы в данном случае назвал его опус «Старый, забытый…». Тогда как в «Тишине за Рогожской заставою» ухищрения Марченко-композитора (а партитура спектакля выстроена, при минимальных средствах — в инструментальном ансамбле аккордеон, гитара и виолончель — весьма замысловато) разбиваются об инертность мышления Марченко-режиссера. Тряпочно-проволочные «ангельские» крылышки на спинах шинелей выглядят скорее элементом маскарадного антуража, нежели придают кабаретно-карнавальному действу иное содержательное измерение, так что подпевающие старухи в зале непременно становятся для спектакля публикой куда более благодарной, чем оказался я.

Читать оригинальную запись