«Декалог» С.Денисовой в филиале театра им. Маяковского на Сретенке, реж. Никита Кобелев

Забавно, но совсем недавно я уже смотрел один «Декалог» — случайно попав в театр «Левитикон» (да, куда ни поворотись — а попадаю в театр) на спектакль некоего Саввы Старковского, который, правда, называется «Гагарин и 10 заповедей», но тоже, как и произведение Денисовой-Кобелева, строится на десяти ветхозаветных заповедях, приложенных к современным реальным историям, собранным в технике «вербатим».
Художественное качество откровенно любительского опуса и, при всех недостатках, проекта, осуществленного в репертуарном академическом театре я не сравниваю. Однако почти четырехчасовой без перерыва, не считая переходов, сретенский «Декалог» мне не только физически утомил, но и привел в уныние не меньше, чем скромное творение безвестного «христианского» коллектива.

Для начала — у меня много претензий к форме т.н. «бродилки» — и в принципе, и особенно в частном случае «Декалога» Кобелева. Мне показалось, что идея водить зрителей по разным помещениям театра если чем-то в спектакле Кобелева и оправдана, то уж точно не художественными задачами конкретного проекта, а разве что возможностью познакомить публику с пространством открывшегося после реконструкции филиала, хотя, строго говоря, не так уж много в нем изменилось. Но это недостаток большинства т.н. «бродилок». В некоторых случаях принцип «бродилки» уместен, поскольку спектакль приближен к перформансу или даже к инсталляции, то есть не к театральному, а к музейно-выставочному формату, и тогда понятно, почему «из зала в зал переходя здесь движется народ» — так получается, например, во «Втором видении» Школы-студии МХАТ или в «Шекспире-Лабиринте» Театра Наций. Иногда, как было с «Радио-Таганка», путешествие само по себе вообще не несет художественной идеи, зато позволяет заглянуть в по-настоящему интересные и в других случаях недоступные уголки театрального здания — например, в кабинет Ю.П.Любимова (только что объявили о его уходе из жизни, увы). Но настоящий театр в связи с «бродильными» технологиями я наблюдал только раз — в «Норманске» Юрия Квятковского, который, между прочим, по изначальному замыслу длился три с половиной часа, и после того, как его на час урезали, мне не хватило времени для полноценного освоения созданного режиссером сюжетного пространства.

На Сретенке же «Декалог» затягивается даже более чем на три с половиной часа (при заявленных двух с половиной), из которых много времени занимают переходы, а также ожидания одной группы другой, а из десяти, точнее, одиннадцати вместе с прологом эпизодов три, ну то есть четыре с прологом — общие на оба маршрута (я ходил маршрутом Б) — хорошо еще групп всего две, но и с двумя режиссерская «логистика» хромает (а как безупречно она просчитана в «Норманске»! просто дух же захватывает!) — ну да это, положим, момент чисто технический. Как и то, что во многих закутках не хватает сидячих, а то и полноценных стоячих мест, что тоже неудобно и создает ситуации, как в трамвае или в вагоне метро, но, допустим, пережить их тоже можно. Мне было сложнее примириться со многими другими вещами.

Заявленный композиционный прием понятен. Десять эпизодов соответствуют десяти заповедям Моисея, но, как и в гениальном «прототипе» Кесьлевского, разыгрываются на современном и по большей части бытовом материале. Однако каждая отдельная сценка из десяти тоже не монолитна по композиции, а представляет из себя матрешку с множеством планов: современность и прошлое, реальность и вымысел, персонажи-двойники — структурная задача перед авторами стояла чрезвычайно сложная, но выполнимая. Получается же у Стоппарда, у Ивашкявичюса — а оба автора для театра им. Маяковского не чуждые. Но в «Декалоге» куски, сметанные на живую нитку, вываливаются кучей и рассыпаются на ходу. Петр и Брюс, Чехов и проститутки, лубянские палачи 1930-х, Чингисхан и архимандрит Тихон, а также бабушки, внучки, риэлторы, женихи-невесты — голова может пойти кругом, настолько все это выстроено тяп-ляп, поспешно, порой бездумно — мол, достаточно одно с другим механически соединить, а уж он как-нибудь само срастется. Не срастается, встречи-сретения прошлого с настоящим, реальности с мифологией не происходит, получается каша. Приправленная, мягко говоря, нехитрыми режиссерскими ходами вроде того, что в эпизоде, где внучка уговаривает бабку продать квартиру в сретенском переулке и уехать на юго-запад героини меняются местами, а в сценке разговора правнука палача НКВД и внука им расстрелянного заключенного герои превращаются в своих предков, и молодой современный юноша надевает палаческий фартук, чтоб не запачкаться кровью жертвы.

«Лубянская» тема, кстати, в «Декалоге» — одна из доминирующих и становится главной по меньшей мере в двух из десяти сюжетах. В одном сегодняшняя ситуация, когда девушка ради того, чтоб завести знакомства на работе, злословит по адресу лучшей подруги, проецируется на судьбу репрессированной женщины, по доносу, автора которого не раскрыли до сих пор, отправленную в лагеря, оторванную от грудного ребенка. В другом случае, где внук жертвы пытается объяснить правнуку палача, что его дед был вовсе не героем, достойным памятника в цветах на Донском, драматургически задуман попроще, но сделан еще слабее. Впрочем, и сама тема — вроде бы актуальная, но скользкая. Говорить по-настоящему всерьез о ней сегодня в государственном театре, наверное, вообще невозможно, да и содержательно мало кто готов, а лишний раз ритуально напоминать о «сталинских репрессиях» может и канал «Культура», попутно рекламируя концерты митрополита Иллариона. Вот и здесь персонаж Владимира Гуськова как будто в шоке от того, что его дед, оказывается, не воевал, а убивал безоружных — ну а если представить такую встречу не в театре, а в настоящем кафе за пивом? Да бериевский отпрыск с гордостью плеснул бы это пиво недобитку в лицо, а может и не только пиво, ведь общий лозунг — «гордиться, а не каяться!», и делать вид, что это не так, что кто-то еще не знает о преступлениях дедов, что надо объяснить, рассказать — нечестно и просто глупо. Знают и гордятся, спасибо деду за победу.

Наконец, в еще одной сценке появлятся православная кликуша, окормленная лично архимандритом Тихоном в Сретенском монастыре («непростой батюшка») — и между делом вспоминает, что она, вообще-то, «ветеран ФСБ», шла от Лубянке, зашла в монастырь и уверовала. Но здесь этот мотив вообще никак не развивается, и эпизод, посвященный монастырю, уводит в далекое прошлое татаро-монгольских времен. А ведь благодать-то какая — прочертить линию от зловещей Лубянки до Сретенского монастыря, одного из самых отвратительных гнезд православно-фашистского мракобесия, и далее продолжить дорогу на Троице-Сергиеву лавру, о чем в спектакле упоминается: такая вот вырисовывается «ось зла»!

Но если кроме шуток, в «Декалоге», при его несоразмерно огромных объемах, очень мало реальной топографии, истории, краеведческой информации — допустим, она в театре и не нужна, но тогда ради чего понадобилась привязка именно к Сретенке? Только, опять же, в связи с местоположением Филиала? Или с необходимостью приложить новомодные технологии к приемам провинциального КВН? Профессиональным актерам, особенно молодым и талантливым, не всегда есть чем заняться в таком сумбурном, но примитивном мероприятии, хотя нельзя не отметить и эффектные перевоплощения Зои Кайдановской (из гротескной жены чернокнижника Брюса и виртуального видеообраза чуть ли не шекспировской Медеи в разбитную проститутку-наркоманку), и обаяние Романа Фомина в «чеховском» имидже, и бьющую через край (иногда можно было бы чуть сбавить обороты) Натальи Палагушкиной. Но очень часто исполнители теряются между манерой, характерной для документального театра, традиционным «психологическим реализмом» и острой характерностью — сама драматургическая эклектика, нерешенная авторами (прежде всего Сашей Денисовой) задача выстроить связи между сюжетными и хронологическими планами приводит к путанице и, как следствие, к скуке.

Совсем провальным, на мой взгляд, получается общий финал — «страшный суд» в сопровождении музыкальной группы, с «исповедальными» монологами невнятных персонажей, из которых больше всего вопросов у меня вызвал последний, воплощенный Всеволодом Макаровым: парню наступили на ногу в метро на «Савеловской» и не извинились, он доехал с «обидчиком» до «Кантемировской», вышел, проследил за ним — и зарезал. Я не хочу сказать, что такого быть не может — очень даже может, и вообще сюжет этот не так уж оригинален (что-то похожее было в короткометражке Арсеня Гончукова «Конечная остановка»), но для меня в данном случае принципиально: это реальная история или вымысел драматурга, рожденный специально для спектакля? После почти четырех часов хожения-брожения из контекста этого понять невозможно, и, допускаю, авторы как раз и стремились стереть грань между мифом и реальностью. Но тут есть серьезная опасность, потому что если миф и реальность становятся взаимозаменяемы, что если надо каждый раз задаваться вопросом, могло ли такое случится — то это же мерцание распространятся и на лубянские пытки, и на все прочие преисполненные гражданского, гуманистического пафоса микро-сюжеты: было или не было тогда уже — вопрос не исторического знания, не памяти, а убеждения, мировоззрения, веры, если угодно, и тогда возникает то самое «гордиться, а не каяться».

А еще запоздалая попытка рефлексии собственно над ветхозаветными заповедями с позиции заповедей новых, евангельских, предпринятая напоследок создателями сретенского «Декалога», тоже пропадает втуне, а это, может быть, самое обидное.

Читать оригинальную запись

Читайте также: