Тесные узы традиции. «Мой папа – Агамемнон»

Мой папа – Агамемнон

«МОЙ ПАПА АГАМЕМНОН»
сцены из Еврипида «Ифигения в Авлиде», «Троянки», «Орест», «Гекуба», «Елена»
Малый театр Вильнюса
Постановка — Константин Богомолов

Премьерой «Мой папа – Агамемнон» Малый театр Вильнюса открыл текущий сезон. Константин Богомолов вновь обратился к хрестоматийному сюжету. В фокус его интереса попали трагедии Еврипида – «Ифигения в Авлиде», «Троянки», «Орест», «Гекуба» и «Елена», из которых Константин сделал инсценировку о большой беде нашего времени – родителях.

Как обычно, режиссер объяснил свой замысел в интервью: «Родители становятся первичным злом и вечным источником опасности. Родители буквально пожирают своих детей – вот что определяет историю Ифигении, рассказанную от ее лица, и становится семантической осью спектакля «Мой папа – Агамемнон». Источник

Откинув грустные воспоминания о Беккете, категорически отказывающегося комментировать  свое творчество, решил убедиться, все ли так, как о том рассказывает режиссер. И увидел, что не так. Хотел бы ошибиться, могу, умею, но… О самых острых углах спектакля далее.

Мой папа - Агамемнон

1. Три в одном

Трижды повторяется ситуация из «обычной» семейной жизни: родители приносят своего ребенка в жертву ради общего блага. В первой – мама Клитемнестра «переживает» на балконе, Электра смотрит телесериал про Иисуса, а молодой Орест «учит уроки». Во второй – Одиссей уговаривает Гекубу принести дочь Поликсену в жертву. В третьей – повзрослевший Орест уже в своей семье переживает аналогичную ситуацию: недопонимание, боль, жертвоприношение, безумие.

На сцене Лариса Ломакина соорудила освещенную дневным светом неуютную комнату гостиницы с выходом на балкон. На стенах — блеклые обои с «невеселеньким» цветочным рисуночком. Четыре стула, стол, телевизор и диван. В качестве символа спектакля — свободная от книг полка с фарфоровыми статуэтками. Слева — балерина, а справа — распятый Иисус. Как выяснится чуть позже, это не просто статуэтки, а украшение двух одинаковых музыкальных шкатулок, способных механическими мелодиями окрасить звенящую тишину спектакля.

В центре над сценой большой черный экран, напоминающий школьную доску. На нем отражаются комментарии, призванные, как утверждают адепты Кости, управлять эмоцией публики.

На табло высвечиваются буквы: «Летний вечер. Жарко. Мама тихо поднимается с дивана, выходит на балкон и застывает там. Свежий воздух».

2. Титры – зеркало режиссерской души

Оценка происходящего транслируется на табло – проекцию античного хора, перенесенного в век информационных технологий. С той значительной разницей, что эти оценки плод режиссерской оценки, его авторский текст (который на спектакле в Москве еще и озвучивать в трансляции будет Богомолов).

Агамемнон говорить даже и не пытается. Долго и беззвучно лежит на диване и молчит. На табло возникает текст: «Отец умирает». Короткие режиссерские заметки — найденный эквивалент абсурдности происходящего.

На табло: «Эта девушка завтра станет жертвой, принесенной отцом на алтарь. Как сообщение врача, что ребенок должен умереть».

Постаревший Орест, ставший похожим на отца Агамемнона (играет один и тот же актер) говорит: «Кое-кого не волнует, есть ли в нем что-то человеческое». На табло: «Это врач, прописывающий всем таблетки для похудения».

Так Богомолов расстается с героическим в мифе.

3. Деструкция мифа

То, что рассказывает режиссер в спектакле, к античному мифу имеет поверхностное отношение. Им выбраны куски одного из самых популярных в истории литературы сюжетов – об Атреевом роде. Концепция «родовой травмы», сформулированная Томасом Манном на примере переработки античных сюжетов Гете, повествующая о передаваемом детям из поколения в поколение наказании за совершенный Атреем грех «гордыни», проходит центральной парадигмой семейных связей литературы всего ХХ века. И до сих пор писательский мир ничего более содержательного не предложил, чтобы описать масштаб семейных уз, циклично сплетающих одну эпоху с другой.

«Зрителю не нужно знать любой контекст. Представьте себе, что вы идете и просто посмотрели в окна дома незнакомцев, что происходит внутри. А там — …обычная семейная жизнь». Источник

«Таким образом, не имеет значения, знает или нет сидящая перед нами Клитемнестра, что ее муж собирается пожертвовать дочерью Гекубой, мать, которая еще недавно рассказывала о смерти дочери, или просто женщина, ожидающая врача, который скажет ей, что ее дочь умрет, — сути не меняет. Могут ли понять они эту суть или нет, режиссера не волнует. Я понимаю, и слава Богу». Источник

Отрывки из античной драматургии, пышущей великолепием и красочностью, с идеями космополитизма и человеческой общности, очеловечиванием богов и одушевлением природы, постановщик пронизывает всего лишь аргументами отрицания авторитетов, одного из расхожих пубертатных комплексов.

Мой папа - Агамемнон

4. Деструкция актера

Предполагаемые роли (не античных богов и героев, а простых смертных) в спектакле отсутствуют. Все нивелировано до «коридора семейных обстоятельств». Из четырех исполнителей — двое играют родителей, двое детей: Арунас Сакалаускас (Агамемнон, Одиссей, Талфибий, Орест-отец), Валда Бичкуте (Клитемнестра, Гекуба), Элизабет Латенайте (Ифигения, Поликсена, Электра), Мантас Вайтекунас (Орест-сын).

При возрастных различиях, нет разницы в характерах мужчин и женщин, состоящих в формально определенных лишь титрами на табло семейных связях. Есть мужская сдержанность, женское стремление обсудить свои проблемы и тщетно вызвать сочувствие. Когда Клитемнестра рассказывает свою историю, мимо нее проходят члены семьи, и никто не реагирует на содержание ее рассказа, описываемые ею чувства.

Между персонажами не существует диалога, их связывает исключительно профессиональные задачи – менять мизансцену, произносить сильно сокращенный текст, осуществлять самоограничения, и, главное, ничего (!) не играть.

Актер Арунас Сакалаускас в интервью рассказал, что актеры не играют никакой предыстории и не известно, что произошло «до». «Я говорю откровенно — я не знаю, откуда я пришел, я лишь рассказываю историю». Источник

В шутку исполнитель роли молодого Ореста в социальной сети написал, будто он открыл клуб фанатов Мантаса Вайтекунаса, который в спектакле ничего не играет. А если серьезно, от актера в спектакле требуется ничтожно мало. При наличии дарования, проявляемого в предыдущих их работах в Вильнюсском Малом театре, а тут… Как бы не мотивировал режиссер самоотречение в процессе репетиций, рядом с буквами титров, которые, по Богомолову, «больше, чем декорация», актеры, к сожалению, статисты. Им приходится ничего не делать.

5. Деструкция театральности

Константин Богомолов:
«Это будет «антитеатр» в совершенно ином формате, чем обычно, я думаю, что спектакль не будет соответствовать ожиданиям аудитории, а должен уничтожить их». Источник

Акция Богомолова в сознательной деструкции. Он разбирает по кирпичикам фундамент театральности, прогоняя «истину страстей», «правдоподобие чувствований» и «нас возвышающий обман».

Учитывая кратковременность сотрудничества с театрами, отказывающими Богомолову в повторном акте «баловства», в театре-доме, идеей которого многие сегодняшние коллективы живут, его атмосферой дышат, Константин, как слон в посудной лавке, вызывает неминуемые разрушения. Да и зритель, став свидетелем деструкции, второй раз в разрушаемый театр не пойдет. Опасно, да и не так много любителей церемоний ритуальных захоронений.

6. Политеизм, орфизм и хаос

Прочный фундамент античной драмы – тема противостояния богов, рока и человека в спектакле игнорируется. Строя незамысловатую картину серого быта небожителей с греческими именами в гостинице, с его маетой лежания, сидения, курения на балконе и смотрения телека, режиссер снижает градус драматизма до нуля, подменяя понятия. Так политеизм заменен ницшеанским нигилизмом, орфизм с его мраком потусторонней жизни — символами христианства, а хаос – гостиничным бытом. Для атеиста Богомолова слова про «родителей-врагов» — осыпающееся боа, не способное скрыть слона его намерений.

Мой папа - Агамемнон

7. Критика христианства

Константин Богомолов: «Я страстный человек в ощущении одиночества, в ощущении бессмысленности жизни, ее фальши. Более того, я искренне не люблю веру, искренне антихристианский человек». Источник

Жертвы героев спектакля Богомолов объясняет верой в загробную жизнь. Одиссей, просящий Гекубу принести в жертву Поликсену, наряжен в костюм католического священника, который уговаривает Гекубу верить в жизнь после смерти, скорей успокоиться, и перестать оплакивать дочь. И мать согласна. Она у Богомолова после каждого случая жертвоприношения ребенка лишь встает на колени.

Травестия христианства, начиная с элемента сценического декора — распятия на стене, перед которым учат уроки дети, играют в шахматы отец и дочь [а], добавим католического пастора, настаивающего на принесении дочери в жертву [б], и, наконец, крутящийся в финале на музыкальной шкатулке Иисус [в], элементы единой логики – критика Богомолова символов веры. Бога в спектакле Константина нет, как нет и любви.

8. Психоанализ

Многократное повторение в разных интервью одной и той же темы — будто он, Богомолов, «разрешил» / «позволил себе» больше, чем раньше, — напоминает классический сценарий снимания табу, имеющее ценность лишь в процессе социализации человека пубертатного возраста, когда молодой человек обретает свое место в обществе. Тут случай иной: режиссер не мальчик, хотя из спектакля в спектакль плетёт повествования вокруг центральной сюжетной линии — переживаний подростка проблем с родными, особенно с матерью («Лир», «Турандот», «Чайка», «Идеальный муж», «Карамазовы»).

Будто бы случайно постоянно вспоминаю на спектаклях Богомолова его искреннее признание* о том, что он всегда был одинок – и в школе, и в университете, не входил в компании, не попробовал ни одного наркотика, не выкурил ни одной сигареты, ни разу не напился.

Тонкое, зыбкое ощущение, хранимое им, как великая ценность из всего, что осталось от детства, оттого и настойчиво переносимое из спектакля в спектакль.

На табло в спектакле:

«Мертвая мать лежит и воняет. Снег белый, трава зеленая».

«Орест убил свою мать. Мама сердилась и поставила Ореста в угол».

«Клитемнестры зае*ала Ореста воспоминаниями».

Мамы, простите своих детей! Они не ведают, что творят.

Мой папа - Агамемнон

9. Ирония

Арунас Сакалаускас:
«Для тех, кто хочет весело провести время, и лучше не ходить. Хотя, кто имеет очень четкое представление о классическом театре, он может придти высмеивать иной подход к театру — для них это будет похоже на комедию». Источник

Мантас Вайтекунас:
«Зрители воспринимают этот спектакль слишком серьезно. Постановщик — мятежный шутник, хулиган, спектакль создан с хорошей дозой юмора, и приглашает публику не бояться смеяться, чтобы успокоить ум и дать им свободу создавать историю. Спектакль родился не из страданий, а из режиссерского желания интеллектуальной шутки». Источник

А вот и не смешно. Юмор почти школьный, типа анекдотов про горячих финских парней. Он прилизан, как в позднем, политизированном КВН. Читается большое желание если не поиграть на нервах публики, проявив кощунство, то, по крайней мере, побалансировать иронией «на грани». Присмотревшись, Вы сможете увидеть и в этом проявление защитной реакции подростка и глубину трещин его травм.

10. Невежество

Константин Богомолов:
«Надо идти, как мне кажется, как и всегда, в театр, надо идти без заранее сформированных представлений о том, какой ты хочешь увидеть спектакль, каким ты видишь спектакль по античной драматургии, и вообще, каким должен быть театр».

«Просто хотел бы видеть в зале не глупых людей, вот. И, вы знаете, я ужасно, я всегда, когда начинаю работу, я не знаю, чем это все закончится. И, мне хочется, чтобы и зритель, который идет в театр, не знал бы, что он увидит, и не знал бы, чем это все закончится. И именно это, как мне кажется, доставляет наибольшую радость вообще в жизни даже».

«Зритель приходить должен чистым, любопытным. Он должен знать, что он приходит не в место, где есть определенные правила, как люди должны играть, как должна рассказываться история, как должен свет освещать, где царствует свобода». Источник.

В царстве свободы я бы так и сделал. Только, как говорится в анекдоте, «умище-то куда деть?» Обращение режиссера с просьбой идти в театр «освобожденным» расцениваю, как [а] утопический призыв люмпена в бархатные кресла, [б] цитату из высказываний Геббельса о правилах пропаганды, ориентированной к массам, мозг которых подвергается атаке. И, возможно, [в] Богомолов, как и Вырыпаев, так защищается от критики, которая их незаслуженно ранит.

Мой папа - Агамемнон

11. История одной ненависти

В эпоху повальной имитации лояльности переполненный отрицанием, манипуляциями и фальсификациями спектакль «Мой папа Агамемнон» обречен вызывать негативную реакцию и отказ публики от зрелища. Всегда очевидно, когда художник рассказывает историю своей ненависти. Сегодня на каждый подобный месседж найдутся сотни хейтеров, способные на почве нервного срыва ответить театру взаимностью. Очень надеюсь, что Константин добивается чего-то иного.

12. Ради чего?

Возможно, так он страждет наших чувств? Тогда легко. Увидите Богомолова, пожалуйста, обнимите его. Прижмите этого искателя истины нежно к груди. Дайте ему тепла и внимания. Пусть он знает, что чужое сердце способно к сочувствию.

P.S.
И напоследок еще о контексте.

Спектакль «Мой папа Агамемнон» – болезненный близнец другому спектаклю, вышедшему на полгода ранее в Мюнхенском камерном театре — премьере февраля 2013 года начинающего немецкого режиссера Кристины Сидней по первому роману Марилуизы Фляйсер «Чистилище в Ингольштадте». Информацию о нем можно почерпнуть тут. Сценография удивительно схожа, близка история принесения родителями детей в жертву, острые темы католических табу. Но… Все выразительнее, эстетичнее и жестче. И мысли роятся вовсе не детские…

Информация о спектакле «Мой папа Агамемнон»

Фото — Мартинас Алекса

Читать оригинальную запись

Читайте также: