«Пьяные» И.Вырыпаева, МХТ в ЦИМе, реж. Виктор Рыжаков

Когда заходит речь о театральных режиссерах допенсионного возраста, склоняют чьи угодно фамилии, только не Рыжакова, хотя он, несомненно, один из первых по всем статьям, а в чем-то и «первее» всех. Ведь именно Рыжаков по-настоящему открыл драматургию Вырыпаева — до «Июля» были сенсационные «Кислород» и «Бытие № 2», были и менее громкие вещи, но одно дело — сенсация, а другое дело — подлинное откровение, чем стал «Июль» в «Практике», каковой ныне Вырыпаев и руководит. Рыжаков идеально понимает Вырыпаева — лучше, чем сам Вырыпаев, не говоря уже о других режиссерах, в чем лишний раз удалось убедиться накануне, посмотрев очередной волкостреловский фуфел по «Танцу Дели».

«Пьяные» продолжают ту же линию, которую Вырыпаев гнет, начиная с «Танца Дели», и в «Иллюзиях», и в «Летних осах». Внешне, по формальным признакам это такая условная «европейская пьеса», где герои носят «иностранные» имена, священники — католические, быт — благополучный, и оттого тоска по «нездешнему», пробивающаяся в состоянии опьянения, якобы обостряется. Текст сконструирован по лекалам современной «социальной» европейской драмы, прежде всего немецкоязычной, и отчасти эксплуатирует, а отчасти и пародирует ее штампы. Но если у Вырыпаева преобладает (кроме «Иллюзий» — везде, особенно в «Осах») элемент эксплуатации, то Рыжаков уравновешивает ее пародийностью, и то, что в чистом виде воспринималось бы как банальность, обращается в пародокс. «Пьяные» от начала до конца балансируют на грани банальности и парадокса, но только благодаря верному режиссерскому подходу в банальность не сваливаются. Рыжаков пользуется ироничной формулой, которой определил характер поисков Вырыпаева в недавнем представлении к 20-летию «Золотой Маски» Богомолов: «духовная практика и практичная духовность», но пользуется со всем почтением и к Вырыпаеву, и к его, так сказать, «месседжу», просто не позволяет себе опошлять его буквализмом интерпретаций.

Выбеленные лица, рыжие парики, клоунские красные носы. Сценография Марии и Алексея Трегубовых — покатый подиум на тросах, которые затем опускается, превращаясь в мини-бассейн, меблировка из крашеной в белый цвет фанеры и абстрактное видео, создающее эффект «плывущего» перед глазами пространства. у Рыжакова и ремарки (которые, как и реплики, подчеркнуто тавтологичны: «Ночь. Улица. Все пьяные»), и перестановка декораций — все становится частью спектакля, действия. Спектакль открывается и дальше эпизоды до поры перемежаются шумовыми интермедиями в исполнении составленного из актеров «оркестра», партитура включает скрежет губки по стеклу, грохот цепи в ящике, шорох мятой плотной бумаги и т.п. Персонажи — представители среднего (и чуть выше класса), а также проститутки (как примыкающая к ним социально «обслуга»). Напиваются герои по разным причинам. Умирающий от рака директор международного кинофестиваля — вероятно, потому, что умирает, а может и потому, что он директор кинофестиваля. Молодые парни не умирают, но у них мальчишник, поскольку один из друзей женится. Две супружеские пары собрались по случаю годовщины смерти матери одного из мужей.

Развиваются, переплетаясь, сюжетные линии не то чтоб совершенно непредсказуемо, но весьма замысловато. Пьяный жених после мальчишника встречает на улице проститутку и решает, что женится на ней, а не на своей невесте, и их «женит» брат католического священника, у которого на самом деле нет брата. Похоронивший мать банкир вдруг начинает убеждать жену и друзей, что мать его жива, в ответ на замечание, что мать убил кот (якобы она страдала аллергией на кошек), в результате чего непростым образом выходит наружу супружеская измена. В разговорах герои постоянно возвращаются к некоему иранскому фильму из кинофестивальной программы, и этот фильм-фантом становится для «Пьяных» чем-то вроде неуловимого, неописуемого, но универсально вмещающего в себя все знание о мире «танца Дели» из одноименной вырыпаевской пьесы.

«Через пьяных говорит Бог». Несколько лет назад это еще могли быть наркоманы, сейчас православно-фашистская цензура такое уже точно не пропустила бы, но про пьяных еще можно. На первых прогонах, говорят, было много мата — но либо преувеличивают, либо действительно убрали, хотя, в принципе, замена «хуй» на «хер» практически равноценная, а «наобманывают» вместо «наебывают» пожалуй что и выразительнее. Осталось то, на чем Вырыпаев строит свои пьесы: соединение метафизики с грубым, нарочито сниженным бытом, через снижение быт окончательно дискредитирующее (причем всякий, а не только по каким-то соображениям предосудительный) и за счет этого еще далее воспаряющее в эмпиреях. Ларс фон Триер — один из немногих конкретных объектов нападок (видимо, других Вырыпаев не считает себе равными), в остальном мир дольний у Вырыпаева сливается в неразличимое «говно», отказавшись от которого (от всего, что в мире есть, и прежде всего от себя), можно (и нужно) обрести любовь.

Вырыпаевский призыв отказаться от «всего», наверное, не следует воспринимать слишком буквально, коль скоро сам Вырыпаев в миру нередко демонстрирует завидный практицизм. Но нельзя не восхищаться, как умно и лихо Рыжаков в очередной раз обращается с текстом принципиально новой, небывалой драматургической структуры.

Есть еще два момента — приятный и не очень. Приятный связан с актерами: Виталий Кищенко в роли директора кинофестиваля, а также мхатовские актеры, которые блестяще осваивают непривычный для себя жанровый формат, стилистику, технику, в том числе и разновозрастные мэтры, от Сосновского до Золотовицкого (не все же по православным телеканалам о победе русского оружия в Крыму рапортовать) и, конечно, моя любимая Янина Колесниченко, прекрасная в своем огненном залаченном парике. В одном из составов участвует Максим Матвеев — мы его не увидели. Неприятный, как водится, с публикой. Причем дело не только в ее качестве — другой публики у нас нет, но, по счастью, мы смотрели прогон, где основная масса была в большей или меньшей степени «своя», что пойдет дальше — могу представить. Однако и «прогонный» контингент явно разделяется на тех, кто воспринимает «Пьяных» как эстрадно-цирковое шоу, по приколу, и тех, кто слышит в прокламациях, исходящих из уст персонажей, авторскую проповедь, игнорируя как оформляющую эту «проповедь» театральную эксцентрику, так и полифонизм, заложенный собственно в тексте. Между тем Рыжаков безупречно выстроил спектакль на грани того и другого, ни разу не срываясь ни в занудливое проповедничество, ни в отвязное фрик-шоу. Как никогда ужасно жаль, что мало кто способен принять и оценить эту грань как основной содержательный стержень постановки.

Читать оригинальную запись

Читайте также: