«Последняя запись Крэппа» С.Беккета, моноспектакль Роберта Уилсона

На сорок пять минут начало задерживает разве что Гергиев, но тут ждали Стуруа с Калягиным, которых усадили на балконе в первый ряд и только тогда дали отмашку — было бы странно, если б на «Крэппа» они не пришли, поскольку десять лет назад один эту пьесу в Москве поставил, а другой в его спектакле сыграл и идет их версия, кажется, по сей день. Два Роберта, конечно, очень разные, но меня удивило, что Уилсон и Стуруа, оказывается, одинаково равнодушны, глухи к особенностям беккетовской поэтики, используют его текст лишь как повод и материал для реконструкции собственного фантазийного мира, при том что эти миры внешне совсем несхожи: цветистый, чувственный, наполненный мелкими забавными безделушками мир Стуруа — и стерильный, рациональный, холодный мир Уилсона. Столь же различны и персонажи Уилсона и Калягина, и внешне, и повадками: калягинский Крэпп развлекает себя фокусами, забавляется, дурачится, он мим, клоун, а уилсоновский, хотя выглядит именно как мим, а ведет себя как фокусник и чуть ли не маг, куда более сдержан, строг, сух, суров. При том что Уилсон по отношению к пьесе, как ни странно — в большей степени буквалист, он, собственно, всего лишь разыгрывает ее, тогда как Стуруа сочинял поверх беккетовского шедевра свою (на мой взгляд, неудачную, малоинтересную, ну да это уж дело вкуса). В то же время в визуальном решении образа героя и пространства, в котором он существует, Уилсон, художник и режиссер, отходит от Беккета на максимальное расстояние.

Уилсон помещает героя, которого сам же и играет, в подобие библиотечного архива, который так непохож на захламленную, но обжитую берлогу Крэппа из спектакля Стуруа. Снаружи этой «библиотеки» шумит дождь, гремит гром, порой оглушительно гремит — но Крэппа, с белым лицом, в коротковатых (согласно авторской ремарке) штанах, из под которых выглядывают красные носки, стихия не затрагивает, да он, как будто, сам способен повелевать природой за пределами своей комнаты. Несколько сложнее ему с собственной памятью и с лентами катушечного магнитофона, которые ее хранят. Пока Крэпп-Уилсон молча достает, чистит и ест бананы, бросая шкурки на пол, и даже когда он семенящей шаркающей походкой шатается туда-сюда, приплясывая, что-то пьет за шкафом, или сбрасывает, сметает со стола свои «гроссбухи», ничего экстраординарного не происходит. Кульминационные моменты спектакля — взаимодействие голосов, живого и записанного на фонограмму. В этом взаимодействии по Уилсону тоже больше рассудочного, чем эмоционального — я очень давно видел «Крэппа» Стуруа-Калягина и спектакль показался мне до крайности бестолковым, но герой Калягина определенно вызывал симпатию, сочувствие, а герой Уилсона ничего не вызывает и не должен, это совершенно другой тип театра, в чем-то ближе к содержательной сути творчества Беккета, но все равно абсолютно самодостаточный по отношению к нему. Крэпп, придуманный Уилсоном, при том что он почти дословно воспроизводит многое из того, что написано в ремарках пьесы, — словно Годо, которого заждались где-то в другом месте, а он здесь, среди библиотечно-архивных полок и коробок, под ровным светом симметрично развешанных ламп (сценография у Уилсона, конечно, выстроена безупречно, кто бы сомневался), вяло разбирается напоследок с прошлым. И что поразительно, если уж цепляться (хотя «Крэпп» Уилсона, восхищая совершенством формы, не цепляет ничуть), кажется, что этот Крэпп — уже давно покойник, призрак, фикция, и воспоминания он перебирает бесконечно, бесцельно, по инерции. А вот нескладный Крэпп, сыгранный Калягиным, производил впечатление реального человека, несуразного, несчастливого, но не совсем зря прожившего жизнь.

Читать оригинальную запись

Читайте также: