Флеш-моб на Казанском вокзале. «Добрый человек из Сезуана». Театр им. Пушкина. Брехт — Бутусов

Добрый человек из Сезуана - театр им. Пушкина

Прямо к 50-летию постановки «Доброго человека из Сезуана» студентами 3 курса Училища им. Щукина во главе с их мастером Юрием Петровичем Любимовым, в Театре им. Пушкина Юрий Бутусов вновь поставил эту пьесу Бертольта Брехта. Поэтому сравнений не избежать.

Конечно, главное и очевидное – время изменилось. «Таганка» – это площадной политический театр. Театр-агитбригада. Театр-интеллигентская кухня в хрущовке. На этой «кухне» и состоялась премьера-открытие. И этот свободолюбивый публицистический разговор в новой театральной эстетике стал потрясением. Соединение брехтовского «эффекта отчуждения/остранения» с антитираническим пафосом (выдаваемым за антикапиталистический) и недвусмысленным намеком на богов из пьесы как на каких-то советских чинуш уровня секретарей райкома комсомола раз за разом взрывала зрительный зал. Вольтова же дуга замысла Юрия Любимова замыкалась между антисоветским зонгом «Шагают бараны в ряд. Бьют барабаны. Кожу для них дают сами бараны» и другим зонгом, в котором тогда виделась оттепельная надежда на светлое будущее несмотря ни на что (спектакль был сделан в самый пик короткого периода «социализма с человеческим лицом») – «Плохой конец заранее отброшен, он должен, должен, должен быть хорошим».

Юрий Бутусов выбрасывает оба этих зонга и переводит историю в сугубо личное русло – весь его «Добрый человек», банально говоря, крик о человеческой душе, раздираемой непримиримыми противоречиями. Получился спектакль о попытке доброты в злом и несправедливом мире. Думаю, все зрители, как один, и так были убеждены, что в нашем мире доброта обречена, но почему бы не посострадать и не посочувствовать красивой девушке (Александр Урсуляк) Шен Те в ее безнадежном деле. А вдруг? И парабола роли («пьеса-парабола» – определение Брехта) вычерчена виртуозно. Оказалось, что в принципе доброта вполне совместима с началами бухгалтерского анализа, и в случае легкой корректировки со стороны голого расчета и прагматичного подхода может теплиться в мире. Но! Только до тех пор, пока в дело не вмешается любовь. А вот такая комбинация уже абсолютно нежизнеспособна. И от такой двойной торпедной атаки – доброта+любовь – затонет любой деловой «Титаник». И надо видеть, как от сцены к сцене меняется, преображается, растет и движется к гибели бесподобная Урсуляк. Вот она неказистая, угловатая проститутка, которая убеждена, что даже и при нарушении-то всех заповедей прожить невозможно, а уж при их соблюдении… Вот она вдохновенная женщина, которая получает возможность выплеснуть в мир всю свою доброту, готовая обогреть пусть не весь мир, но соседей – точно. А вот она – «двоюродный брат» – не то сутенер, не то паяц. А вот она влюблена – и перед нами Анна Каренина плюс, а вот уже раздавленная обстоятельствами медуза, не рыба не мясо, противный студень; не мальчик, не девочка, а баба под электричкой, жертва и боль… И выясняется, что Шуи Та – надсмотрщик и деспот, должен-таки приходить к нам раз в месяц, давать всем по «двушечке» и гордо удаляться – иначе мы погибнем. Безрадостный вывод.

А рядом другой фантастической силы персонаж – разносчик воды Ванг (в предыдущем переводе – Ван; в этой постановке используется новый перевод Егора Перегудова) в исполнении Александра Матросова. С немощным телом (удивительная пластика будто больного церебральным параличом) и высокой душой – зонги словно освобождают его от оков болезни и он вновь, как когда-то, становится здоровым и сильным. Он одновременно убогий и святой. Прозорливый как Ванга и так же, как Ванга, слепой. Эта вечная судьба доброты, притягивающей как проходимцев, так и каликов перехожих. Не случайно в финале Бутусов наделяет Ванга фактически статусом бога – ибо окончательное разоблачение (в двух смыслах – как раздевание и раскрытие секрета) Шен Те/Шуи Та происходит в присутствии Ванга – что противоречит тексту Брехта.

Но кто замечает богов? Кто в состоянии увидеть божественное в продавце воды или, скажем, в сценаристе? Любопытно, но прямо в середине второго действия зал стремительно покинул Юрий Арабов… Видимо, Бутусов действительно что-то угадал в своем спектакле…

Между тем, совсем близко от «Пушки» – в театре им. Маяковского идет спектакль по пьесе, написанной Брехтом сразу же после ДЧизС – «Господин Пунтила и его слуга Матти» (в апреле ожидается возобновление этой постановки с не менее гениальными актерами, чем на премьере). Там антитеза «добрый/злой» решается внешне совсем уж просто: если Пунтила пьян – он Шен Те, если трезв – Шуи Та. (Понятно, что дело не так просто.) Тогда – в 1939-1940-1941 годах – Брехт, лихорадочно пытавшийся пристроить «доброту» в хороший дом, в хорошие руки, в отчаянии понимал, что никакого приличного, не проституированного места в мире для нее нет, но тогда шла мировая война, а сейчас-то, сейчас, в тучные нулевые-десятые почему судьба доброты так же безрадостна и печальна?

Впрочем, куда-то меня уносит. Совсем не об этом я хотел сказать. Как раз моральный аспект высказывания Бутусова и актеров-«пушкинцев» меня очень мало волновал. Весь этот «Фауст» наоборот, где вместо «я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», перед нами персонаж, который вечно хочет добра, но вынужден хотя бы раз в месяц творить зло, мне совершенно не интересен. И зонги меня раздражали, которые разжевывали то, что до этого и так яснее-ясного сказали актеры. (За исключением одного: «Если городом правят несправедливо — он должен восстать, а если не восстанет — пусть погибнет в огне».)

Мне интересно другое – почему же спектакль не получился. Да, на мой взгляд, – не получился. Несмотря на прекрасные работы Урсуляк и Матросова.

Так сложилось, что я посмотрел два спектакля Бутусова с интервалом всего в несколько дней. Первый – «Чайка» в «Сатириконе», который я считаю выдающимся. А этот – просто хорошим.

Дело – в ансамбле. Помните у Райкина? Про кривой-косой костюм? «К пуговицам претензий нет? Пришиты намертво – не оторвешь». Здесь, вроде бы, костюмчик сидит очень даже ничего – а местами так и вообще залюбуешься. А вот когда доходишь до отдельных пуговиц, строчек, молний, отворотов и лацканов возникает ощущение качественной, но подделки.

Моего замечательного друга и актера Сашу Макогона один ребенок называл, не справляясь с его фамилией, – «как огонь». А у Бутусова, да и сам Бутусов, да и его спектакли – это бензин, который плеснули в костер. Или «как огонь» – или беда. И как для него оказалась к месту вымуштрованная труппа «Сатирикона»! Которая, если честно, представляет из себя вечный 3-й курс театрального училища. Жадный до знаний и бешеный. Ведь все спектакли Бутусова – это сабантуй. Таков его способ решения любой пьесы. Они всегда у него какой-то фантасмагорический загул, праздник урожая, проводы в армию, веселые поминки. Где играют так, будто до конца продажи водки остается 5 минут (а именно в это время актеры еще на сцене) – когда душа несется в рай, а глотка пересохла. Когда так важны единение и коллективная душа, когда все должны быть на одной волне – и не только на одной волне взаимопонимания, выучки, школы, но и на волне футбольной, когда все болельщики (актеры) в одном порыве одномоментно поднимаются, чтобы поддержать свою команду. Где все интуитивно чувствуют напряжение «сети» – и как только напряжение падает, тут же подключаются, чтобы повысить градус и напор.

А почему собственно так важно в спектаклях Бутусова всем актерам находиться «в сети»?

При малейшей возможности питерский режиссер выводит на сцену весь актерский состав, занятый в спектакле, до одного. Он любит «большие» сцены и многолюдье. В том или ином эпизоде у него на сцене очень часто возникает зал ожидания Казанского вокзала. Где смешаны люди/персонажи – и знакомые, и незнакомые, а то и откровенно посторонние, отсутствующие у автора пьесы. Но все они погружены в одну историю, а значит, связаны одной цепью-судьбой.

И сделано это по одной простой причине (тоже фирменный знак режиссера) – Бутусов решает эти сцены как флеш-мобы. Вот только что было какое-то копошение, возня – и вдруг все включились, и возникла удивительная стройность, внутренний порядок, гармония. И никакого насилия. Потому что пластика у Бутусова – всегда! – эта песнь тела, какой-то навязчивый телесный мотив, а любая мизансцена строится как танец. Так что флеш-моб здесь более чем органичен, он естественен.

В той же «Чайке» Бутусов разрешает актерам просто выходить из-за кулис – они и так выходят заряженными, а в театре Пушкина режиссер весь спектакль гоняет их через зал – будто тренирует команду по синхронному марафону, а выбегают на сцену все равно какие-то мороженые караси. Того драйва, что был в «Чайке», нет… И неприятно видеть, как в «Сезуане» актер сначала усаживается, чтобы ему было удобно, старательно укладывает свою ж**у, а потом вспоминает о спектакле, а в «Сатириконе» наоборот – сначала актер не просто включается в спектакль, а непременно норовит попасть в самый его нерв, в то время как его бесприютная ж**а печально ищет себе пристанища и оказывается бог знает где…

Команда театра Пушкина показалась мне немного растренированной и разнокалиберной. Не знаю как у других постановщиков, но у Бутусова это уж очень бросается в глаза. 1 марта, когда я смотрел «Доброго человека», Шуи Та, увы, на спектакль не зашел и потому какая-то расхлябанность чувствовалась…

И еще один важный момент, касающийся самого режиссера-постановщика. У Бутусова есть излюбленный прием, который я для себя называю «мусорный ветер». Обязательно на сцене должно что-нибудь литься, сыпаться, падать. В ДЧизС с этого начинается спектакль – Ванг таскает ведрами какую-то хрень, потом герои будут аккуратно обливать друг друга водой, вместо дождя сверху будут падать шарики, а ближе к концу посыпятся сигаретные коробки… Замусорить сцену – самое милое дело у Бутусова, и в «Чайке» даже случайное совпадение с рекламой средства от запора «Фитолакс» (когда Треплев опрокидывает стол с фруктами-ягодами) вполне уместно и удачно. И даже понятно, почему Бутусов так любит этот прием – он заменяет ему эффект от использования на сцене детей и животных, которых, как известно, переиграть нельзя. Нет детей – будем лить воду, нет животных – будем сыпать песок. Результат – сравнимый. Но в ДЧизС – этот эффект часто оказывается чисто внешним. Те же падающие коробки от сигарет мало что добавляют в эпизод краха табачной фабрики. Как и посыпание головы пеплом – или чем-то там еще. В этой же детско-животной роли Бутусов обожает использовать и беспроигрышную живую музыку (нельзя не отметить занятый в спектакле ансамбль «Чистая музыка» под управлением Игоря Горского).

Вот такая система тотального театра Бутусова применительно к Брехту и команде «пушкинцев». Что ж, новый театр не родился, но и старой «Пушки» уже нет. Почти нет.

На фото — Александра Урсуляк (CNTV, Центральное телевидение Китая)

Читать оригинальную запись

Читайте также: