"Борис Годунов" М.Мусоргского в Екатеринбургском театре оперы и балета, реж. Александр Титель

Наверняка свердловского «Годунова» привезут на «Золотую маску», благо у Тителя имеется «собственная» площадка, но точно не ближайшей весной, на нынешний сезон намечены гастроли двух других постановок театра, балета «Аморе буффо» по «Любовному напитку» Доницетти и оперы «Граф Ори» Россини, а «Борис Годунов» — премьера совсем свежая, так что раньше чем через полтора года она до Москвы вряд ли доедет. Но многие критики уже доехали до Екатеринбурга, целенаправленно на Тителя, который вернулся приглашенным режиссером в театр, где был худруком больше десяти лет, и рецензии посыпались как с конвейера. Однако удивляет, и по-хорошему, спектакль прежде всего музыкальным качеством. Довольно молодой дирижер Михаэль Гюттлер, каких (малоизвестных, но на многое способных) в Европе довольно много (впрочем, он и в Мариинском работает, и в Екатеринбурге дирижирует не одним названием, а тремя) держит оркестр, с хором иногда расходится, правда, то есть это хор отстает от оркестра, как и некоторые солисты порой, но и вокал более чем достойный, и в целом исполнительская культура на высоком уровне: Алексей Тихомиров (Годунов), Николай Любимов (Шуйский), Олег Бударацкий (Варлаам), Евгений Крюков (Юродивый), немного крикливый, но тоже яркий Ильгам Валиев (Самозванец). Все это чрезвычайно меня порадовало, особенно если вспомнить, каким музыкальным и любым прочим ужасом обернулась на московской сцене минувшей весной екатеринбургская «Любовь к трем апельсинам». Только как ни крути, а режиссерское решение в данном случае привлекает внимание больше.

Ободранные стены, ржавые бочки — постановка Тителя-Арефьева если и несет в себе печать провинциальности, то европейской, а не российской: по существу режиссером придумано не так уж много, отдельные детали не сказать чтоб значительно обогащают концепцию, а в лучшем случае разнообразят картинку, сама концепция довольно предсказуема — но все культурно, прилично, просто уж очень обыкновенно, по европейским, разумеется, стандартам. «Борис Годунов» Тителя — не исторический экскурс и не памфлет на современную Россию, действие спектакля перенесено в абстрактное, неопределенное и необязательно специфически российское даже постапокалиптическое будущее, через которой он смотрит и на историю, и на сегодняшний день. Видит он, а мы его глазами, как и следовало ожидать, все то же, как если бы Годунов носил накладную бороду, а бояре сидели в меховых шапках. Вот народ собрался у царского бункера. Вот из громкоговорителя звучит обращенный к толпе возглас: «Правослааавные!» Вот циновный люд славит царя, достав из карманов засаленные шпаргалки. Вот Григорий на двухъярусной металлической койке сверху подслушивает, о чем там черкает, очинив ножом карандаш, старец Пимен (не такой уж он, кстати, и старец — если «дед», то совсем не в смысле возраста, впрочем, персонажей-клириков режиссер с художником переодевать не стали, благо церковные костюмы за века изменились мало). Гришка, кстати, принимает какие-то порошки, и возможно, нездоровые фантазии его — от них. А дальше безногий Варлаам, ракатывая по столу на тележке, горланит, напившись самогона, песню про грозного царя, и рвет на груди рубаху, под которой обнаруживается тельняшка, что, возможно, выдает в Варлааме ветерана-десантника. Реплика «Какой я тебе Гришка?!» из уст безногого может показаться ироничной — однако на слуху нынче примеры, когда, например, в Минксе арестовывали безруких за «оппозиционные» аплодисменты, а про московские дела и говорить нечего — так что нет, все, в общем, понятно и узнаваемо в тителевской футуристической антиутопии. За основу Титель берет первую авторскую редакцию оперы — так что в его спектакле продолжительностью два с небольшим часа без перерыва нет не то что сцены под Кромами, но и польский акт целиком отсутствует. Зато в помещениях царского бункера насыпана горка из зерна, откуда торчит саперная лопатка — царевна Ксения на ней печатился о женихе, сам Борис размышляет об убийстве Димитрия. А пухлый школяр Феодор в папином кожаном кресле пытается постичь, что же за страна достанется ему — но напрасный труд, не достанется, во всяком случае, ненадолго.

Самый лобовой и плоский прием — полный свет в зал на сцене в боярской думе и прямое обращение со сцены через оркестровую яму к публике. В остальном по мелочам придираться не к чему, если только категорически не отвергать самую возможность подобных постановок. По сути «Борис Годунов» Тителя более, чем прочим, страдает статичностью мизансцен, в особенности массовых эпизодов — то, что хорошо работало на результат в «Войне и мире» с ее ораториально-мистериальной драматургической природой, в «Борисе Годунове», которого автор недаром определил как «народную драму», приводит к недостатку собственно «драмы» в узком смысле слова. И тогда уже в самом деле не так важно, пиджак ли с галстуком на царе Борисе или шапка Мономаха, и собирает ли юродивый-бомж жестяные банки в целлофановый пакет или что другое. Как не уйдет Борис ни от суда мирского, ни от Божьего суда, так Мусоргского невозможно увести от мрачных пророчеств «Бориса Годунова» и «Хованщины» — в любом антураже они звучат как трубный глас, предвещающий неизбежный конец. Титель в финале присылает к умирающему Борису бригаду скорой помощи, люди в белых халатах на скорую руку совершают какие-то процедуры, ставят капельницу — но заранее понятно: медицина тут бессильна.

Читать оригинальную запись

Читайте также: