«Макбет.Кино.» Юрия Бутусова, театр им.Ленсовета (С-Пб).

Нет повести печальнее на свете..
..чем повесть о Макбете в Ленсовете.

На краю авансцены установлены маленькие, не сразу привлекающие внимание кинопроекторы, рядом небрежно брошены катушки с кинолентами. Кинопроекторы смотрят на сцену. Сцену Петербургского Театра им.Ленсовета.. Юрий Николаевич Бутусов, лучший театральный режиссёр страны, на этот раз — «снимает кино». В рамках театра. Своего театра. Во всех смыслах слова «своего»..

Он конечно немножко морочит нам головы, утверждая на журналистскую телекамеру, утомлённый до полупрозрачности черт лица (как репетирует режиссёр Бутусов, театральный мир хорошо знает), что никакое это, дескать, не кино, а просто ощущения, и мы как бы сделаем вид, что ему верим, но всё же очень рекомендуется перед просмотром этого спектакля не верить ничему и никому (ни его автору, ни критике, ни посмотревшим уже зрителям, в т.ч. мне), заострить до предела внимание, зрение и слух и обо всём судить только самостоятельно.

Он называет это «нелинейный театр». Воистину так. «Съёмки» «фильма» идут одновременно в разные времена и эпохи (или это «междувременье», когда возможно всё одновременно), прямым и обратным, а то и вовсе зигзаго-скачкообразным ходом времени, в разных жанрах, в разных ритмах, разных стилизациях. (Условно) кадры и дубли «накладываются» друг на друга, «выбрасывая» в роли одного персонажа разных актёров (это началось в его Чайке, здесь получило продолжение), и от того, кто именно оказывается в данный конкретный момент времени Макбетом ли, Дунканом ли, Убийцей ли, Матерью или Придворной Дамой и т.д.. — эпизод обретает неожиданный дополнительный смысл. Вот только что Мама вела за ручку маленького Сына со скрипочкой подмышкой, а через пару сцен это обаятельное добродушное детское лицо (законно обожаемый публикой Александр Новиков) глядит на Банко с фигуры Убийцы. Или вот только что сидел в пустом дверном проёме окровавленный труп Дункана (во всех смыслах прекрасный Виталий Куликов) с остекленевшим взглядом, а через минуту он уже жадно целует леди Макбет, и она отвечает на его поцелуй, потому что теперь это — сам Макбет. Или вот только что Придворная Дама — милая барышня в платьице в невинный цветочек (чудесная Настя Дюкова) с пользой для тела проводила время на дежурстве с Доктором, как в следующее мгновенье «рассекает» ему алой помадой горло (по части изображения смертей здесь, как везде у Юрия Бутусова: образно, лаконично, красиво и жутко), а ещё через несколько сцен она же — убитая леди Макдуф, в белом платье (с плеча леди Макбет) на облаке убаюкивает мальчика в кроваво-красной рубашке («мама, что такое изменник» — «человек, который клянётся и лжёт» — «и всех, которые клянутся и лгут, надо вешать?» — «всех, всех..»).. И так далее — проецировать-разгадывать-расшифровывать чрезвычайно интересно. Но за один просмотр — как это возможно?! Это ведь даже не успеешь всё воспринять.

Ещё один смысл всех этих «перевёртышей» в спектаклях Юрия Бутусова (впрочем, я повторяюсь): человек — сложное существо, личность его многогранна, и в одной ситуации он Макбет, в другой Ричард, в третьей — Офелия и так далее..

Про стилизации.. Отчаянно досадую — мне не хватает знания и памяти, но какое-то нутряное чувство подсказывает мне, что значительная доля сцен этого спектакля — изящные, воздушные, изысканные реминисценции сцен (или отдельных деталей) известных кинофильмов — классики (и не очень) мирового кинематографа — намёками, полунамёками, по касательной.. Гринуэй, Фосс, Коппола, Левинсон, Бёртон, Тарантино, Сокуров.. и далее, далее.. Или не эти, а другие.. Надеюсь, нет — уверена, что у спектакля будет своя фанатская аудитория, которая всё это вытащит-распознает и разложит по полочкам.. Сюда же — богатейший саундтрек, дополненный музыкой из этих кинофильмов (или, опять же, виртуозно подобрана похожая). Ей-Богу, сойти с ума, какая всё это красота и эстетство в лучшем смысле этого слова..

Юрий Бутусов экспериментирует и с длительностью сцен, и со светом, и со звуком. Спектакль динамически неровен: то разбегается стремительно, то вдруг почти замирает на месте. Часть сцен (в основном — монологи главных героев) выхвачены из мрака сцены единственным лучом кинопроектора, и он слегка дрожит стробоскопически, создавая полную иллюзию проекции фильма на экране. Громкость отдельных сцен грозит слуху временной глухотой (одна из таких — выступление девичьей музыкальной рок-группы: 4 ведьмы, вооружённые музыкальными инструментами, на фоне высоченного иконостаса коллажа из ч/б фотографий на тему войны и насилия, дурными голосами орут своё заклинание «Вари котёл»). А есть сцены — оглушающе безмолвные, в которых присутствует только леденящий кровь звук тикающего таймера (так напоминающий цокот лошадиных копыт)..

(А вот ещё доказательство того, что Юрий Бутусов немножко хитрит (Everybody Lies, как говорит небезызвестный персонаж Хью Лори, хромота и тросточка которого, к слову, тоже есть в спектакле, равно как и музыка самого Хью Лори): на программке к спектаклю его рукой написано, что Сатириконовского «Макбетта» и этого «Макбета» объединяет одна лишь музыкальная тема (я угадала, какая, только всё ждала, где же она прозвучит), но тем не менее.. впрочем нет, не буду я этого делать, мне и так придётся раскрывать какие-то карты. Эту — «макбеттовскую» — не буду..)

И я повторюсь: весь этот киношный антураж очень ненавязчив и деликатен — это такая воздушная упаковка для пьесы, верхние слои атмосферы. Но всё-таки зачем оно здесь? Ведь ничего случайного в работах этого режиссёра — не бывает. За Юрия Николаевича, разумеется, не отвечу, но могу сказать, какие мысли вызвало оно во мне.. Когда-то я посмотрела в одном театре спектакль, где главный герой, писатель, неожиданно скомкал финал пьесы (героем которой и являлся) — поступил совсем не так, как по логике вещей, по стечению обстоятельств, вообще по всем признакам должен был поступить. Более того, он выскочил и из самой пьесы, из своего времени — ушёл куда-то в другое время. Он когда-то почувствовал, вывел для себя, что самое ужасное в жизни — это «попасть в сюжет». Ему, писателю, это было понять проще, чем кому-либо другому. Попасть в сюжет, стать персонажем предсказуемого развития событий. Прожить (возможно и успешную, но..) не свою, а какую-то шаблонную, трафаретную, кем-то написанную жизнь, где известно начало, известны все вехи пути, известен и конец. Пройти по узкому коридору, наполированному стопами миллиардов ног, и вслед за тобой пройдут ещё и ещё столько же.. Какая тоска.. Меня это страшно зацепило тогда, потому что я сама точно так же порой чувствую себя героиней какого-нибудь сюжета. «Да, это я уже читала. Это я уже видела, — отмечаю я про себя. — А через пару страниц будет то-то и то-то..». И вроде ничего плохого нет в предсказуемости, более того, многие были бы даже счастливы жить по нотам, если, конечно, эти ноты складываются в победный марш, но почему-то в самых благополучных странах, тем не менее, самый высокий процент самоубийств. И почему-то весьма значительный процент клиентуры психоаналитиков составляют люди успешные, богатые, благополучные. И их дети. И почему-то возникло и всё большей популярностью пользуется в мире такое явление, как дауншифтинг.. Когда всё вплоть до смертного часа известно наперёд, человек постепенно превращается в деревянную пешку или фишку, которая всего лишь механически совершает движение по заданной траектории сюжета (или сценария). И — зарастает пустотой..

Шескпировский Макбет однажды случайно получил доступ к своему сценарию и — шагнул в сюжет. Бросил вёсла и покорно поплыл по течению реки. Деревянной пешкой зашагал по предначертанной траектории в пустоту, заливая свой путь чужой кровью. Потому в спектакле Юрия Бутусова мертвецом он становится не в финале, а сразу после убийства Дункана.

Слова Юрия Николаевича, вынесенные на страничку спектакля в афише: «До тех пор, пока человек стремится выйти за пределы своей предопределённости — он жив..» Шекспировский Макбет с предопределённостью — не совладал.

Но не будем торопиться с ярлыками, наклеиваемыми на Макбета. Юрий Бутусов не был бы собой, если бы вылепил из главного героя фигуру прямолинейно однозначную. («Сказать, что человек состоит из силы и слабости, из разумения и ослепления, из ничтожества и величия, — это значит не осудить его, а определить его сущность» — Дидро) Чаша весов, на которой сложены все преступления Макбета и его жены, уравновешивается здесь.. силой их любви. Вот так. Не корысть, не алчность, не тщеславие, не жажда власти заставили леди Макбет убедить мужа взять в руки кинжал, а — глубокое, сильное, безусловное чувство, заглушившее даже материнский инстинкт (который в женщине, к слову, сильнее инстинкта самосохранения). Это не себе — ей зачем — это ему. Он — достоин. Он — лучше Дункана.. сотен, тысяч Дунканов, и всех Дунканов мира вместе взятых. Она это знает. Пусть узнают остальные. Он должен быть королём. Ей — не трон, ей — он на троне. Он счастлив — тогда и она счастлива. И нет таких препятствий, которые она не помогла бы ему устранить, и преград, которые она не помогла бы ему преодолеть. И грех, им на душу взятый — разделит с ним. Ну кровь, ну смерть — ну и что. Причём тут вообще это, если речь идёт о короне на голове её любимого мужа.. Леди Макбет в этой постановке не абсолютное Зло, а — абсолютная Любовь. Только абсолютная любовь, увы, слепа, и в воображении бедной женщины, одержимой своей ослепительной мечтой, эта мечта постепенно полностью вытесняет реальность, поэтому в некоторых сценах рядом с леди Макбет почти одновременно присутствуют два Макбета: тот, кого видит она — её Король: сильный, властный, гордый, смелый триумфатор; и настоящий Макбет — одинокий, несчастный, измученный, страдающий, захлёбывающийся в чужой крови, но уже не могущий остановиться. Собственно говоря, безумие бедной женщины начинается уже в момент, когда она загорелась своей лучезарной преступной мечтой..

Иными словами, великое Зло взошло здесь из великой Любви. (Юрий Николаевич Бутусов — известный мастер во всём выявлять парадоксы) Нет, это не к вопросу об оправдании (чаша любви велика, но она не отменила чашу пролитой крови). И оба — она и он — свою кару понесут, не переживайте. Это к вопросу о понимании. У того, что лежит на поверхности, могут быть глубокие корни (вот интернет подсказывает, что у озимой ржи корни могут достигать 623 км). Добро и Зло — понятия совершенно неоднозначные и более того — взаимосвязанные, взаимозависимые, питающие друг друга, иногда притворяющиеся друг другом и не могущие существовать одно без другого. Как не может существовать без Тьмы Свет (как ты поймёшь, что это свет, если не знаешь, что такое тьма), как невозможна Жизнь без Смерти (более того — смерть можно считать частью жизни), как неразделимы Янь и Инь (каждое из понятий несёт в себе зерно своей противоположности).. Не спешите с ярлыками, господа. Разрешите себе попробовать понять другого. Может быть, несчастья на земле будет меньше..

В итоге триумф недолог. Иллюзорное Зазеркалье Чёрной шахматной Королевы рассыплется, что окончательно лишит её рассудка. Иллюзии тем и печальны, что обязательно разрушаются. Зеркала, в которых многократно отражался её славный Король, исчезнут, исчезнут трон и корона, поскольку корона — это не сам человек, и трон — не сам человек, всё это преходяще. Человек — это то, чего у него нельзя изъять — его мысли, его желания, его поступки. Ты — то, что ты делаешь в этой жизни, след, который в ней оставляешь. Вместо непобедимого могущественного Короля в чёрном пространстве пустой сцены останется один на один со своими преступлениями маленький человек в залитом кровью исподнем.

Да.. ещё стОит непременно упомянуть о силе любовных сцен между Макбетом и его женой. Как там Михаил Афанасьевич говорил: «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!» Надо сказать, что традиционные шекспировские Макбет и леди Макбет (как пара) ближе, скорее, к животному миру, нежели человеческому. Во всяком случае, связь между ними, по моим ощущениям, должна быть очень физиологична, животна, рефлекторно-инстинктивна (тогда становится понятна и реакция Макбета на известие о смерти жены: «Она могла бы умереть и позже, всегда прийти б поспела эта весть» — никакой жалости, страдания, боли, а ведь вроде любимая женщина). Поэтому вполне ожидаемо от любовных сцен между ними — что-то очень физическое, телесно-задыхающееся, привычное глазу в подобных случаях («сплетенья рук, сплетенья ног, судьбы сплетенья…»), но Юрий Бутусов очередной раз напрочь разрушил стереотип, поэтизировав эти сцены (и актёры, исполнители главных ролей — Иван Бровин и Лаура Пицхелаури — невероятно красивая пара — изумительно подходят для исполнения этого авторского замысла; хочется любоваться ими бесконечно, мысленно упрашивая: подождите, не уходите со сцены, побудьте ещё): я бы сказала даже, что любовные сцены между главными героями почти целомудренны (когда Макбет — Виталий Куликов — дуэт Макбета и леди Макбет более чувственнен, но и здесь — ни на йоту не животен), но, ёлки-палки, в этом целомудрии запрятана такая сила чувства, такой объём спелёнутой, нерасплёсканной энергии, что когда сцена заканчивается — с трудом переводишь дыхание. Очень красиво, очень сильно, и остаётся в памяти. И второй поклон здесь — балетмейстеру Николаю Реутову. Странные же слова Макбета о смерти жены объясняются его безумием («..сошёл с ума, как говорят..»). И кстати, сцена сумасшествия тоже решена совершенно восхитительно: вокруг Макбета вдруг сгущается атмосфера страшных детских сказок (которых он так боялся в детстве), а в глубине сцены игрушечная детская повозка в одну лошадиную силу возит по кругу безумия куколку в белом платье — леди Макбет..

Ну а как из честного благородного воина получился зловещий Джокер, утопивший страну в крови, мы можем понять, понаблюдав за предшественником Макбета — Дунканом, ибо сценарий один и тот же (возможно и Дункан тоже угодил в своё время в сюжет). Сцена в саду. Дункан с подданными наслаждаются пением птиц. Мирная картина, умильные лица. Один из подданных хочет привлечь внимание короля к какой-то птичке и указывает на неё пальцем, но палец неожиданно оказывается револьвером и стреляет. Все изумлены. А ну ещё раз. Показывает на другую птицу — фокус повторяется. Указывает на третью, на четвёртую.. Развлечение начинает ему нравиться. К нему присоединяется сам Дункан, а затем уже оба выхватывают воображаемые автоматы и с наслаждением и азартом расстреливают всю стаю. Обезумевшими от ужаса чёрными птицами мечутся по сцене девушки, а автоматные очереди всё гремят и гремят.. Я позволю себе здесь воспользоваться цитатой из Набоковского «События», о котором я тут тоже как-то писала: «Ты просто входишь в ритм, и потом не можешь остановиться». Пролитая кровь требует бОльшей крови (собаку, единожды напавшую на человека, рекомендуется усыплять — узнавшая вкус крови, она не остановится больше). Клубок преступлений нарастает как снежный ком (кстати, ведьмы здесь тоже играют в снежки..).

Вообще теме жестокости, причём жестокости неоправданной, необъяснимой, бессмысленной, циничной, дикой — уделено в спектакле много внимания. Люди отправляют друг друга на тот свет едва ли не мимоходом, так, будто это не жизни, а использованные зубочистки, фантики от конфет. Собственно, с такой сцены начинается спектакль: за столом, развалясь и вульгарно жуя жвачки, неспешно беседуют два совершенно среднестатистических человека из нашего времени (это к вопросу смешения или преемственности времён в «Макбете»). Никаких эмоций в разговоре, никакой мимики на лицах. Побеседовали — как текст отчитали. И один шлёпнул другого. Так же, не церемонясь, не раздумывая, удушит пакетом своего со-исполнителя один из пианистов где-то в середине спектакля — чем-то коллега ему помешал. Клоунада? Да, пожалуй. Но Юрий Николаевич сгущает краски лишь немного, совсем чуть-чуть — весь этот цирк взят им почти без изменений из нашей обычной жизни. Той, что за окнами. А если приглядеться — в обликах пианистов легко узнаются фигуры двух убийц, нанятых Макбетом для отправки на тот свет лучшего друга Банко. Ничего не изменилось со времён Макбета. Только те времена принято называть диким мрачным средневековьем, а мы сейчас живём в культурное цивилизованное время. Вроде бы.

(Вот, пока писала, выбросила память на поверхность ироничную фразу из Кар Вая, эхом прозвучавшую в спектакле: «Не плачь, это всего лишь репетиция». Нет. Нам всё кажется, что жизнь можно переписать наново, отмотать назад и прожить уже по-настоящему. Но жизнь — не репетиция. Это сразу прямой эфир. Ну или в киношной терминологии — сразу в кадр. Дубль один и единственный.)

Так, я наговорила на добрую страницу текста, а ведь не сказала и половины того, что нужно сказать. Неимоверно трудно рассказывать об этом спектакле, потому что он «ещё огромнее» «Чайки». И он внутри своей почти 6-часовой длительности по объёму материала, требующего осмысления, пожалуй, тянет и на все 10 часов.

Я всегда пытаюсь проследить ниточки, которыми Юрий Николаевич связывает отдельные темы, детали и образы своих спектаклей — помещаю мысленно все виденные мной его работы на одну плоскость и тяну воображаемые стрелки: от спектакля к спектаклю, от персонажа к персонажу, от актёра к актёру, от темы к теме, от предмета к предмету (в т.ч. и внутри одного спектакля).. Мне это интересно, меня это увлекает.. Сейчас же я в глубокой растерянности, потому что моя воображаемая плоскость почти не просматривается от количества разбегающихся по ней стрелок.. Я даже нанести их все не могу, а он это всё — увязал, соединил, наполнил смыслом (часто — не одним) и вдобавок облёк в такую прекрасную картинку, что, без преувеличения, захватывает дух. Это правда — такого количества красивых сцен на моей памяти не было ни в одном спектакле Юрия Бутусова. Это какое-то театральное счастье. И — да — это событие. Это событие.. Завидуй сам себе, о, Санкт-Петербург..

Но я отвлеклась..

«И о погоде». Вернее, о стихиях и природных явлениях, участвующих в спектакле. Природа, как правило — активный участник событий в постановках Юрия Бутусова. Разнообразная флора и фауна, погодные явления — всё это иллюстрирует, оттеняет и дополняет особенности текущего момента, его эмоциональный градус. Грозы, ветра, снег, огонь, пепел, звездопад, птицы, собаки, лошади, слоны, цветы в невероятных количествах разнообразного колора.. И вода. Вот этот персонаж, по-моему, удостаивается роли вообще во всех работах Юрия Николаевича. Здесь, в «Макбете» всё это присутствует тоже. Собака, птицы (в т.ч. ласточка «весенний гость, её присутствие нам говорит, что мирно здесь дыханье неба веет..»), лошади, лев, медведь, филин, роза, вода, снег.. Но главная роль, если можно так выразиться, среди всей этой природной массовки на этот раз — у ветра. Настолько, что даже доверено в некоторых сценах роль Ветра играть человеку. А воде режиссёр на этот раз поручил роль Дождя. Первый его «выход» — прольётся дождевой столб над убитым Банко, а уже после, после, когда история будет приближаться к своему логическому завершению — зальёт весь длинный королевский стол, за которым сидит уже всё понявший про себя Макбет — затяжной ливень.. Вообще страшно неуютная, зябкая и мрачная атмосфера царит в «Макбетовых» владениях. «Холодно, холодно, холодно.. пусто, пусто, пусто.. страшно, страшно, страшно..» Идеальная питательная среда для морока и всякой потусторонней чертовщины. Она, вернее, они — три ведьмы — и появляются практически сразу и сразу начинают ворожбу под жутковатую колыбельную «тили-тили-бом, закрой глаза скорее», погружая зрительный зал в какое-то особое состояние, из которого народ не выбирается как минимум до конца спектакля (во всех антрактах, в фойе — живейшее обсуждение увиденного). Я не могла выбраться несколько дней.

Кстати, я сказала где-то выше про чёрное пространство пустой сцены. Юрий Бутусов вообще предпочитает аскетизм в декорациях, и я это знала, это для меня не новость, но этот спектакль, как несчастной леди Макбет, показался мне прекрасным Зазеркальем. Никакого ощущения пустоты не было и в помине. Напротив, казалось, на сцене нет ни одного пятачка, чем-либо не заполненного, не живого, не участвующего в действии. И прорастал из ниоткуда тронный зал, и затягивался сумраком Бирнамский лес, и заплеталось-закуривалось нежными цветами и воздушной кисеёй жилище ведьм.. Но пересматривая фотографии к спектаклю, я с удивлением обнаружила, что сцена — почти всё время пуста, там ничего нет. «Тили-тили-бом..»

И коли уж начала говорить о ведьмах.. По Юрию Бутусову все женщины — немножечко ведьмы (что-то подобное можно считать и с его «Чайки»). Во всяком случае, время от времени становятся ими. В спектакле занято 5 девушек, и все они по авторскому замыслу — ведьмы. Они морочат головы мужчинам, оборачиваются то птицами, то кисейными барышнями в зефирных платьях, то прядающими гривой лошадьми, то музыкальной группой, то примеряют на себя образ леди Макдуф, то Придворной Дамы, а то самой леди Макбет. Слабые, хрупкие — они, тем не менее, способны как возвысить так и погубить сильных, крепких, бесстрашных мужчин. Но всё же действуют они не сами — они лишь выполняют волю некоего Дирижёра и полностью ему подвластны. И когда Дирижёр своей дирижёрской палочкой вызывает ураганный ветер — они не в силах даже удержаться на скамье. Порывами ветра их всех постепенно сдувает со скамьи. Всех, кроме одной. Той, которая любит.

Что же ещё.. Макбеттов пир — пир живых мертвецов (что приспешники Дункана, что приспешники Макбета — не люди, точнее, нелюди). Зловещий грим и кровь на лицах гостей (кстати, возможно, что это и не приспешники Макбета, а все его жертвы), сквозняк колышет-перелистывает страницы сценария на краю стола.. Среди гостей присутствуют животные: восседает за столом муляжный конь (сразу вспомнился конь-сенатор Калигулы), ростовые куклы Медведя и Льва занимают места за столом, и никого это не удивляет — гости продолжают пировать..

Бирнамский лес, двинувшийся на Макбета — уродливое корявое дерево из «Годо»: убитый Дункан вынесет его на плече, попросит Макбета жестом помочь нести, а затем и переложит на его плечи.. Ну разве не красиво? Потрясающе красиво.

В финале несчастный Макбет обнаружит себя в гримёрной — перед столиком со множеством пузырьков и скляночек и зеркалом. Фильм отснят. Всем спасибо. Павильон опустел (кстати, последние строчки из сценария, улыбнувшись, зачитает нам одна из ведьм — зачитает, закроет рукопись и уйдёт).. И что в сухом остатке? Ни короны, ни королевства, только рукомойник, в котором он навечно обречён отмывать свои руки.. Но ещё страшнее кара предназначена для леди Макбет. Во мраке сцены что-то зашевелится и раздастся шаркающий звук. Девочка в белом воздушном платье тащит деревянную конструкцию (как эта штуковина строительная называется? козлы?) и за собой на канате — тяжеленную «таблетку» сцены. Ей очень тяжело, еле-еле тащит. Вытолкает «таблетку» в пятно света, медленно наденет поверх белого платья чёрное пальто, осторожно потянет к сцене ножку, и станет видно в луче света, что на девочке — шёлковые кроваво-алые пуанты. Обожжётся о сцену, отдёрнет ногу, но потом всё равно взойдёт на неё. Ей больно, она ступает как Русалочка по остриям ножей. Это её расплата за преступную любовь, её кара — вечно танцевать в Аду на этом помосте. Она уже танцевала так когда-то, пока была жива — одна, в свете стробоскопического луча кинопроектора, пока сцену заставляли зеркалами, в которых должен был затеряться её муж..

Ладно, нужно когда-нибудь остановиться. Буду дополнять, а возможно и менять, если вдруг проявится какой-то иной смысл у того, что не так поняла поначалу..

Можно ли назвать «Макбет.Кино.» в какой-то мере автобиографическим спектаклем? Да. У Юрия Николаевича Бутусова все спектакли таковы, хотя бы потому, что все его предыдущие работы (а соответственно, огромные куски жизни, прожитые им в тех работах) разными долями присутствуют в каждой новой его постановке (у Давида Самойлова есть прекрасное стихотворение на эту тему, я приведу его ниже). И рассказывая нам очередную историю каких-то литературных персонажей, он параллельно что-то рассказывает и о себе (например, в этом спектакле, мне кажется, заключён ответ на вопрос, почему успешный востребованный режиссёр, которого мечтают заполучить к себе едва ли не все московские театры, возвращается в родной город, где от него успели отвыкнуть, а кто-то даже затаил обиду и враждебность). Кстати, в пользу автобиографичности говорит здесь и факт его личного присутствия на сцене (не знаю, во всех ли спектаклях он будет появляться, но на премьере — было так) и надпись на одной из «макбеттовских» дверей в неизведанное: «Школа №1» и ниже — знакомым почерком, в духе хулиганов-первоклашек «Ю.Б. — дурак» (что, разумеется, наголову будет опровергнуто всем далее происходящим). Ну и потом, этот «Макбет» для него — знаков: это его первая постановка после долгого перерыва в театре, с которого всё начиналось. И уже в новом качестве. И мне кажется, более блистательного возвращения невозможно было придумать и представить. Но он это сделал. Почему я и написала на другой день после спектакля: «Он больше, чем самые наши завышенные представления о нём.» Очень хочется надеяться, что он привезёт это в Москву, чтобы и она в этом убедилась воочию.

Давид Самойлов. Память.

Я зарастаю памятью,
Как лесом зарастает пустошь.
И птицы-память по утрам поют,
И ветер-память по ночам гудит,
Деревья-память целый день лепечут.

И там, в пернатой памяти моей,
Все сказки начинаются с «однажды».
И в этом однократность бытия
И однократность утоленья жажды.

Но в памяти такая скрыта мощь,
Что возвращает образы и множит…
Шумит, не умолкая, память-дождь,
И память-снег летит и пасть не может.

Песня на эти стихи, из т/ф «Ольга Сергеевна» (муз.Таривердиева): Память.

Читайте также: