"Персона.Тело Симоны", Драматический театр Варшавы, реж. Кристиан Люпа

Памятуя о том, как сложно было попасть на «Персону.Мэрилин», на сей раз я постарался все возможные проблемы разрешить заранее, и может быть, даже чересчур перестраховался. Но Люпа — тот редкий случай, когда оправданы любые усилия. А «Персона. Тело Симоны» для меня лично вещь куда более значительная, чем «Персона. Мэрилин»:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1950690.html

Но и объективно, мне кажется, «Тело Симоны» интереснее. Кроме того, «Тело Симоны» более тесным образом связано с «Персоной» Бергмана, чем «Мэрилин». Хотя в «Теле Симоны» и идет речь про Симону Вайль (Вейль в другой транскрипции), главная героиня — не она, а Эльжбета (Элизабет) Фоглер из той самой бергмановской «Персоны», актриса, спустя тридцать лет после описанного в фильме случая «молчания» возвращается к работе с молодым режиссером, который как раз увлечен фигурой Симоны Вайль. После совместной работы над «Медеей», отголоски которой тоже присутствуют в спектакле, точнее, в видео, которое является частью спектакля (а видеофрагментов немало) режиссер Артур (Анджей Шеремета) предлагает Эльжбете (Малгожата Браунэк) сыграть Симону.

Мало того, что у актрисы масса сомнений по поводу соответствия своих данных героине (Симона Вайль умерла в 34 года, Эльжбета намного старше), у исполнительицы и режиссера совершенно разные взгляды на Симону как персонажа, как женщину и как мыслителя. Артуру она кажется «обманщицей», а ее «мистическое откровение» — иллюзией, и характеризует ее путь как «самовлюбленное самосовершенствование». Эльжбета ищет и находит пути к постижению Симоны, и во втором действии, когда от дискуссий творческая группа переходит непосредственно к работе, преуспевает в этом движении навстречу ей: последний эпизод спектакля — развернутый диалог Симоны и Эльжбеты, местами пересекающийся, когда обе героини (и эта структура тоже явно заимствована у Бергмана и отсылает к его «Персоне») говорят не столько друг с другом, а практически в унисон. Собственно, единственным способом защитить Симону для Эльжбеты, как и говорил Артур, оказывается возможность ее сыграть.

А Симона Вайль действительно нуждается в защите — на мой взгляд, эта «персона» и впрямь противоречивая, в горьких, порой агрессивных словах Артура о ней немало справедливого. Образованная светская еврейка, подавшаяся сначала в коммунизм, потом в мистическое внецерковное христианство и якобы из сочувствия к страданиям узников концлагерей заморившая себя голодом — фигура даже если и трагическая, то внутренне противоречивая. Почти все первое действие посвящено этим противоречиям — и тут актрисе с режиссером уместно вспомнить и Медею, над которой они трудились вместе, и Иова, и Мать Терезу. Артур задается вопросами, неудобными для тех, кто тупо, автоматически готов причислить к лику святых всякого «борца за идею», он обнаруживает несообразности как в самой идее всеобщего труда, самоотречения, отказа от личного счастья и т.п., так и в практическом отношении самой Симоны Вайль ее собственным взглядам. Ведь действительно: правда ли, что «только Тело, только «Я» желает счастья», нужно ли восхищаться, к примеру, тем, что сытая еврейка пошла работать на завод, или стоит задуматься, был ли ее труд в самом деле кому-то полезен, или же в заслугу ей ставится сам факт того, что девушка решила потрудиться по убеждению, а не с голодухи; с другой стороны, неизбежное в практическом применении поражение при борьбе за идеалы — делает ли оно автоматически героем идеалиста, или, как говорит Артур, «мы выбираем побежденных не из любви к ним, а из ненависти к победителям?» Вторая часть спектакля — опыт разрешения этих вопросов через более глубокое постижение личности Симоны Вайль.

После таких спектаклей, как «Персона. Тело Симоны», обязательно возникает вопрос: почему же, мол, «у нас» ничего похожего нет? Я думаю, то есть насколько я знаю, такого нет вообще нигде больше, кроме Польши. Не представляю, на каком еще языке, кроме польского (и это, помимо всего прочего, создает трудности «технического» характера, ведь приходится читать титры, а текста много и текст несет в себе очень много при минимуме внешнего действия) возможно всерьез, без иронии, но и не впадая в пошлость, в ложный пафос, как это неизбежно происходит при любом движении в направлении «православной духовности», говорить о Боге, о Христе, о вере. А вне этого вектора размышлять о природе добра, любви, человеческой природы бессмысленно — поэтому, должно быть, безмозглые западные интеллектуалы так легко ведутся на православные обманки: какая-никакая, липовая, а все-таки «духовность». Героиня фильма Бергмана тоже гордится своей «духовной победой» тридцатилетней давности, но для нее обращение к образу Симоны и ее опыту — новое испытание. Для Люпы и сомнительное «христианство» Симоны Вайль, и откровенное антихристианство Ницше в «Заратустре» — возможность не механически воспроизвести чьи-то идеи, оформить их в некое театральное зрелище, но тоже своего рода «испытание», которое он предлагает пройти вместе с актерами и зрителям. Кто не готов к этому испытанию (я не о том, что спектакль медленный, тихий, без броской театральности — хотя определенного сорта публике на него лучше не соваться), тому, конечно, «Персона. Тело Симоны» вряд ли покажется увлекательным шоу. Безусловно, для тех, кто считает, что «настоящий театр» — это, скажем, «Свадьба Кречинского» в Театре им. Моссовета, спектакль Люпы — вообще не театр, но это ладно. Любопытнее, что и с самыми продвинутыми современными европейскими режиссерами у Люпы общего немного, при очевидном сходстве некоторых формальных приемов. В европейском театре всякий прием, и чем радикальнее, тем в большей степени, непременно иллюстрирует какую-нибудь дико банальную, и хорошо еще если просто банальную, а не вовсе ложную, идеологему, типа: нацизм — это зло, коммунизм — красивая идея, но она привела к чудовищным последствиям, капитализм тем не менее — тоже ужасен, и рабочие угнетаются эксплуататорами — в этом смысле традиционалист Павел Хомский и какой-нибудь радикал Кристофер Марталер оказываются на одном берегу, а Кристиан Люпа — на другом. То есть Люпа — не на берегу, Люпа — в потоке. Он сам в поиске, и его спектакли — отражение вечного поиска истины, а не иллюстрация (сколь угодно занятная, а такое бывает) к готовым ответам, подсмотренным в конце учебника прежде, чем найдено решение.

Спектакль целиком идет вовсе не четыре часа, как обещает аннотация, а три с четвертью вместе с антрактом, первое действие длится час пятнадцать, второе чуть больше, и в нем совсем нет «спецэффектов», которые слегка разбавляют «Персону. Мэрилин» (один из персонажей, правда, во втором действии раздевается и некоторое время ходит без трусов, но само по себе это никого не должно удивлять), зато когда «Персона. Тело Симоны» закончилась, у меня не было ощущения, что я бы посмотрел и еще, что мне чего-то не хватило, только потому, что в спектакле есть все, что нужно, и ничего лишнего, он заканчивается тогда, когда режиссер с актерами сделали на этом этапе все, что от них зависело, и дальше каждому предстоит двигаться в одиночку.

Читать оригинальную запись

Читайте также: