«Страх и отчаяние Третьего рейха» («Меловой крест») Б.Брехта в ЦДР, реж. Мария Павловская

Такой интерес театров к Брехту может стать предметом отдельного исследования — лет десять назад и десятой доли от нынешнего числа его произведений не было на афишах. «Страх и отчаяние», уж казалось бы — набор сценок-агиток на злобу дня, однако только за последние пару лет это уже вторая постановка. Правда, Коручеков делал спектакль со студентами, но тем не менее и у него была вполне продуманная концепция, более того, он использовал гораздо больший объем из предложенного автором текста:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1728600.html

В постановке Павловской — четыре сценки, но если у Коручекова один эпизод только ритмически накладывался на другой, то у Павловской и персонажи переходят из сюжета в сюжет, образуя внутри композиции два круга. «Внешний» связан с Фрицем и Юдифь, в первой сценке, «Жена-еврейка», Юдифь собирается уехать от любимого и любящего мужа, чтобы не помешать в ближайшем будущем его карьере, в последнем она возвращается из лагеря. «Внутренний» открывается сценой «Шпион», где мать и отец подозревают своего маленького сына в доносительстве, и замыкается давшим спектаклю второе заглавие «Меловым крестом», действие которого перенесено из публичного места в камерную обстановку. Павловская вообще выбрала наиболее камерные из брехтовских мини-историй (хотя наиболее эффектные — другие, и Коручеков их использовал — причем сценка с судьей в его спектакле оказалась наиболее выигрышной) и вписала их в пространство небольшого помещения, где в ЦДР играется также «Наташина мечта»: крошечная комнатка с окошком на Беговую, с низким потолком, душная — кошмар клаустрофоба.

В такой душной во всех отношениях обстановке персонажи пребывают постоянно, действуя либо ожидая своей очереди, плюс к тому создавая специфическое шумовое оформление, которое, кстати, главным образом и влияют, как ничто другое, на образ спектакля в целом: это резкие звуки — хлопки дверью, стук телефонной трубки об аппарат, дробь пальцами по жестяному тазу, имитирующая дождь, и т.д. Условность многих частных решений — и сценографических, и мизансценических, вплоть до того, что персонажи старательно, аккуратно режут ножами и цепляют вилками на абсолютно чистых тарелках отсутствующую пищу — сближает агитки Брехта с абсурдистскими сценками из пьес Ионеско, хотя Ионеско считал свой театр прямой противоположностью брехтовскому, что постоянно подчеркивал. На те же ассоциации работает и соединение в одном актере, в одном персонаже действующих лиц из разных мини-сюжетов.

Необязательно воспринимать происходящее таким образом, что «честный человек» из эпизода «Меловой крест» — это и есть отец из «Шпиона», хотя играет того и другого персонажа Артем Смола, и не делает ничего специально, чтобы провести между ними грань. Еще сложнее с Фрицем (Вольдемар Приправа), который в «Жене-еврейке» всего лишь колеблющийся конформист, а в третьей — штурмовик-провокатор: надо ли это понимать как динамику одного персонажа или как чисто театральную условность — не знаю. Уж во всяком случае Юдифь (Клаудиа Бочар), будучи еврейкой, никак не могла вернуться из лагеря до падения Третьего Рейха, в лучшем случае после — возвращались иногда политзаключенные, но не интернированые по расовому признаку, так что четвертая сцена, как будто итоговая, оказывается самой невнятной, а финал — смазанным. Жутковатая, броская служанка Эрна, «истинная арийка», дочь квартального надзирателя, которую боятся собственные хозяева (Дарья Колпикова) — и вовсе сквозной персонаж, проходящий через все сцены, кроме первой. Ярко, но достаточно предсказуемо выглядит мальчик, Клаус Генрих, тот самый несостоявшийся «шпион», так напугавший родителей — белая рубашка, зализанные волосики. Черно-белый колорит обстановки с вкраплением красного (недопитая бутылка красного вина в «Юдифи» и т.д.) — тоже по-своему стильный, но тоже предсказуемый.

Самое же предсказуемое — пресловутые «параллели с сегодняшним днем». Персонаж эпизода «Шпион» читает, как водится, российскую газету, и не просто абстрактную российскую, а конкретную «Российскую», с фотографией Путина на первой полосе. Поскольку нигде не указывается, что «Российская газета» является информационным спонсором проекта (да если бы и так — вряд ли инфоспонсор захотел бы выставлять себя в подобном качестве), остается предположить, что таков сознательный режиссерский ход. Однако помимо того, что он слишком лобовой, сама по себе параллель между нынешней РФ и нацистской Германией представляется лично мне ущербной по двум причинам.

Во-первых, даже на чисто бытовом уровне, тем более на уровне ментальном, общего не так уж много — с одной стороны, социально-политическая система Германии середины 1930-х годов (а Брехт здесь описывает еще относительно «мирный» нацизм, уже правящий, но еще не воюющий) была определенно более жесткой, но с другой — и более предсказуемой, более понятной, если угодно — более честной; нацистские законы были, может быть, и безнравственными, но это были законы и они соблюдались неукоснительно, в том числе и прежде всего самими нацистами; теоретически, юридически система российская ни в какое сравнение с нацистской не идет, законы несовершенные, но на вид вполне цивилизованные — а что происходит по факту, говорить излишне, так что, в сущности, жить в России сегодня намного страшнее, чем в Германии тогда — там и тогда достаточно было просто четко следовать правилам, а здесь и сейчас следование правилам ничего не гарантирует, поскольку правила никто не соблюдает, но в то же время и нарушение правил совсем не обязательно влечет за собой трагические последствия; оттого-то всеобщее отчаяние в современной России порождает не страх, а наоборот, какое-то патологическое, нечеловеческое бесстрашие, причем со всех сторон и у всех т.н. «общественных партий», как будто рукой махнули: а, будь что будет, гори оно все синем пламенем.

И во-вторых, ассоциации с Третьим Рейхом неуместны уже потому хотя бы, что нацизм для Германии — кратковременное помрачение рассудка. Не первое и может даже не последнее (хотя «четвертый рейх» будет, видимо, мусульманским, но это отдельная тема) — но непродолжительное в сравнениями с периодами более или менее цивилизованного существования, последний из которых длится вот уже полвека с лишним. В России же «рейх» всегда один и тот же, первый, и он же последний, смело перешагнувший порог напророченного Гитлером своей империи, не продержавшейся и двух десятков лет, тысячелетие. В нем меняются законы, меняются экономические модели, меняются лозунги — то есть всего лишь переставляются декорации и обновляется бутафория. Временами такая бутафория и в самом деле может напомнить нечто из нацистского обихода, да, пожалуй. Но для того, чтобы уловить суть «отчаяния» по-русски, брехтовские памфлеты слишком плоски и сиюминутны.

Читать оригинальную запись