Возвращение трагедии

«КОРИОЛАН» У. Шекспира (в переводе Осии Сороки)
постановка Анатолия Васильева, Игоря Яцко
театр «Школа драматического искусства»

У «Школы драматического искусства» свой круг учеников – не только среди актёров, но и среди зрителей. Рядовой обыватель, пугаясь репутации высоколобого театра, обходит его стороной. А, в общем-то, зря. До сих пор я смотрела здешние спектакли со смешанным чувством учтивости и неполноценности; ничего больше. Но то ли зрительское тщеславие (бывает и такое), то ли чутьё к настоящему театральному качеству мешало мне на этом успокоиться, и время от времени я снова отправлялась в этот театр, не желавший открывать мне своих секретов. Сегодня мои усилия были вознаграждены – я увидела «Кориолан».

Это театр, в котором декораций как нигде мало, да и те, что есть, со словом «декорация» не вяжутся. Но пространство живёт здесь своей насыщенной жизнью. Оно меняется поминутно, оно превращается, оно лицедействует. Стены раздвигаются, и за ними открывается ещё пространство, а за ним ещё. Вещей мало, каждая на виду, у каждой – роль, и все они играют с безукоризненным вкусом. В «Кориолане» пространство раздвигается на протяжении всего действия, и это захватывает. Помимо трёх ярусов сцены используется часть пространства зрительных ярусов, а также ниша в верхнем четвёртом ярусе и собственно купол. Пол сцены временами опускается вниз, образуя ещё один, пятый ярус. На сцену выезжает эккиклема (квадратный подиум на колёсах с деревянными колоннами по углам на манер античных) И во втором акте, когда все площадки уже обозначены, ты уже не знаешь, откуда ждать следующего явления актёров, – действие повсюду.

Раньше я смотрела и не видела. Прежде я видела актёров, сегодня мне наконец показались персонажи. До сегодняшнего дня я отчётливо различала приёмы этого театра и – скучала. В «Кориолане» я увидела, как эти приёмы работают. В нормальном театре в силу различных обстоятельств, в которые нужно вникать, зритель наперёд знает фразу прежде, чем её договорит актёр. Т.е. он может даже не знать этой фразы, но, услышав начало, тотчас понимает, причём безошибочно, наверняка, к чему клонит персонаж. Так что большого сюрприза нет в речах героев даже сАмой новой драмы, а актёр всё время оказывается в положении догоняющего свою тень. Актёры Анатолия Васильева, как бы не зная наперёд всей фразы, дробят её на слова, и так, шаг за шагом, слово за слово, не теряя и не отбрасывая ни крупинки смысла, продвигаются по тексту своей роли, прислушиваясь к интонации каждого слога слова, извлекая накапливающийся таким образом смысл. Этим достигается эффект первозданной свежести звучащего слова, будь это хоть махровая классика. А также эффект наглядности происходящего, т.е. то, за чем мы пришли. Персонажи этого театра осознают не столько свои поступки, сколько речи, складывающиеся у них и у нас на глазах, здесь и сейчас. А ты… Ты ловишь каждое слово, потому что тут нельзя пропустить ни одной подробности без ущерба для понимания целого.

Зрителю в этом театре без воображения никуда. В театре трудно не показать всего, соблюсти границу между видимым и невидимым, не сболтнуть лишнего, не разжевать понятного. Этот театр не просто намекает – он интригует тебя самой ясностью и очевидностью. Но если всё складывается удачно, ты, затаив дыхание, следишь за тем, как актёр балансирует на грани игры и чтецкой декламации. В одно и то же время тебе показывают спектакль и то, КАК он делается; актёр здесь кукла и кукловод в одном лице.

В этом театре зрителя моментально и властно включают в пространство игры. «Кориолан» начинается с того, что выходят люди в условных чёрно-белых костюмах и – сразу к тебе. Глаза в глаза. Поначалу ничего, но когда, уже где-то в середине спектакля, это глаза Кориолана или его матери, – ощущение, будто и ты один из них, стоишь там среди них на сцене, и у тебя своя роль. А ты – римская чернь, к которой поочерёдно обращаются то сенаторы, то трибуны, то незадачливый консул, то такие же, как ты, плебеи. Толпа здесь вездесуща и многолика. В основном её играют женщины – римскую чернь, царедворцев, солдат, – обнаруживая женское начало толпы, её слухов, переменчивого настроения, скоропалительных решений и аффектов.

В этом театре можно почувствовать волшебную силу ритма. А в «Кориолане» — страсть. Страсть самого Кориолана и тех, кто его окружает – матери (Мария Зайкова), друге Менении (Сергей Ганин), толпы. Страсть бьётся в этом спектакле от начала до конца. Временами ты вместе с его героями оказываешься на гребне волны: в сцене вестников с барабанами и в сцене чечётки, как бы артикулирующей бурление осаждённого Кориоланом Рима. И ещё, когда звучит музыка. В первом акте – увертюра Бетховена из «Кориолана». А во втором – мирный Шопен, звуки праздника, доносящиеся через приоткрытые двери в доме Тулла Авфидия.

Это театр, в котором есть место юмору. В образе Кориолана (Роман Долгушин) трагический герой граничит с солдафоном, в комические моменты («Я не опоздал? Я не опоздал?») смахивающим на голливудского комика Джима Кэрри. Комически решены оба трибуна. Комическое начало есть и в сенаторах – патрициях, и в управляемой (и тем более в неуправляемой) римской черни. И вместе с тем этот юмор не помеха трагедии, которая потихоньку возвращается в театр.

Наконец, это театр, в котором любуешься игрой актёров. Браво!

Читать оригинальную запись

Читайте также: