«Аугенапфель» по Д.Хармсу, спектакль Саида Багова в «Школе современной пьесы»

Имя героя в переводе с немецкого означает «глазное яблоко» и по замыслу автора, режиссера и исполнителя Саида Багова, единого в трех лицах, предполагает обратить это «яблоко» зрачками в душу, но увидеть там все-таки не «смертельные язвы», а нечто более приятное для зрения и, главное, слуха. Аугенапфель — странный персонаж, по всей видимости, бессмертный, что-то вроде Вечного Жида. Он рассказывает о себе — но при этом не столько о себе (о нем как о человеке «реальном» и «земном» из монолога узнать можно всего-ничего), сколько о впечатлениях о собственных путешествий через время и пространство, в основном через время и пространство европейской культуры. Малоизвестные, нехрестоматийные микро-тексты Хармса подобраны и смонтированы в некое линейное, впрочем, почти бессюжетное повествование, для восприятия чрезвычайно непростое при отсутствии внешне броских эффектов. Единственная «интермедия» с угощением желающих из публики шампанским хоть и необходима, видимо, для эмоциональной разрядки, все-таки выбивается из общей стилистики представления и не кажется уместной в действе, скупом на открытое проявление эмоций, сосредоточенном на потоке сознания персонажа, выстроенном и сыгранном в духе немецкого экспрессионизма (что, с одной стороны, оправданно исходным материалом, вплоть до того, что в одном из обрывков «воспоминаний» героя упоминается Цюрих 1927 года, по которому персонаж бродит в одиночестве, а с другой, точно соответствует актерской природе Багова, да и его внешней фактуре).

Для Багова это уже не первый выход один на один к публике — он делал довольно любопытный, но коммерчески не слишком успешный спектакль по Танкреду Дорсту на основной сцене ШСП. Аугенапфеля он играет на сцене «Зимний сад», впрочем, пространственное и вообще какое-либо визуальное решение постановки явно факультативно — спектакль спокойно можно с тем же успехом воспринимать просто на слух, с закрытыми глазами: основное задействованное исполнителем выразительное средство — интонация, в меньшей степени — мимика, пластического и сценографического решения почти нет, причем даже наличие пюпитра с текстом здесь, можно предположить, не просто часть игры, но и в некоторой степени, так сказать, «производственная необходимость».

Такой подход роднит скромный, незаметно возникший авторский проект Багова с более громким и скандальным — с «Июлем» Вырыпаева-Рыжакова-Агуреевой.

Поначалу бросается в глаза внешнее сходство (стилизация под радиоспектакль, минимализм пластики и художественного оформления — пюпитр, стул, чашка чая/стаканчик с шампанским), но по ходу монолога становится очевидным и родство двух пьес на более глубинном содержательном уровне. В обоих случаях внешний сюжетный план представляет собой метафизическое путешествие персонажа, путешествие как метафору, систему встреч, особым образом выстроенную, но замкнутую на фигуре странника, погруженного в собственные размышления о взаимодействии с миром. Обозначается и общая для таких, казалось бы, разных героев, как персонажи «Июля» и «Аугенапфеля», проблема: противоречие между духом, сознанием, ничем не скованным (разве что возможностями памяти, но и память ограничена только физиологией индивида, общечеловеческая же память, память культурная, цивилизационная — бесконечна) — и телом, в границах которого — от затылка до пяток — человек замкнут и неизбежно одинок. Преодолевают эти телесные границы герои Вырыпаева и Багова способами принципиально разными: один раздвигает пределы своей телесности за счет включения в них, поглощения тел окружающих (буквально он их съедает — что, конечно, метафора, но метафора жесткая и шокирующая), другой пытается выйти из них и раствориться в универальной, безбрежной и вечной культурной памяти.

Последний способ, конечно, и более традиционный, и во всех отношениях более эстетичный — но именно этим спектакль Багова, интересный по замыслу и замечательно воплощенный актерски, проигрывает «Июлю», более оригинальному по метафорическому ряду (как не относись к использованной Вырыпаевым метафоре) и, если откровенно, более захватывающему на уровне внешнего сюжета: похождения маньяка-людоеда куда как увлекательнее странствий души одинокого гения в пространствах культурной памяти человечества. Для Багова диалектика телесной ограниченности и безграничности сознания во времени и пространстве связана с темой гениальности, его Аугенапфель — «гений», что означает «такой же, как все, только лучше», поскольку гении от других людей отличаются главным образом «упрямством» (между прочим, персонажа «Июля» по этой схеме тоже можно было бы посчитать гением — но не назовешь ведь гением людоеда). И самое важное отличие на содержательном уровне «Аугенапфеля» от «Июля» — тоже не в пользу Багова — состоит в том, что не выводя своего героя за пределы культурно-исторической памяти, он выстраивает конфликт спектакля по плоскостной схеме «Я-Мир», завершая его репликой «Мир — это не Я, а Я — Мир». В эту двоичную формулу укладываются и другие обозначенные по ходу спектакля конфликты — между телом и сознанием, между «земным» интересом человека и «небесным» («небесное» в данном случае лишено мистического подтекста, оно означает лишь «внетелесное», то есть, опять же, культурную память), и даже притча о лошадях и львах. В «Июле» же персонаж вовлечен в трехсторонний конфликт Я-Мир-Бог, что придает спектаклю дополнительное, объемное измерение. У Багова этого третьего измерения нет, его спектакль более «культурный» (во всех смыслах), но и более стандартный — такого рода авторских проектов было немало, к тому же на материале более общедоступном — коммерческие перспективы «Аугенапфеля» в этом смысле еще туманнее, чем у предыдущего моно-спектакля Багова.

Читать оригинальную запись

Читайте также: