«Сорок первый» Б.Лавренева в МХТ им. А.Чехова, реж. В.Рыжаков

Лавреневская повесть — необыкновенной судьбы вещь, уникальной для литературы 20-х годов. Ее читали и экранизировали в советское время, ее и до сих пор проходят по школьной программе — мы, во всяком случае, проходили, а это было уже в середине 90-х, когда «Сорок первый» выпал из одного ряда с «Чапаевым», «Падением Даира» и «Разгромом» (точнее, «выпали» Фурманов, Фадеев и Малышкин, причем не вполне обоснованно) и оказался рядом с «Голым годом» и «Конармией». При этом в перворазрядные шедевры ее не выдвигали никогда: по стандартам «пролетарской» литературы Лавренев слишком близок к «попутчикам», для формалистов эта проза должна казаться слишком традиционной и малоинтересной. На самом деле — не совсем так. Во всяком случае в спектакле Рыжакова несложная, при всем ее романтическом трагизме, повестушка оборачивается неожиданными гранями, которых до этого не касались ни выдающиеся кинорежиссеры, успешно с ней работавшие, ни авторы учебников по литературе.

Школьную программу тут уместно вспомнить еще и потому, что в самом начале спектакля на сцену выбегают трое современных молодых людей — два парня и девушка — в джинсах и майках. И условное сценографическое решение вызывает ассоциации то ли с учебным классом (сколоченный из грубых досок помост — позднее он превратится в бот, на котором пара героев попробует переплыть Арал — в развернутом плоскостью к зрителям виде похож на классную доску, а героиня еще и пишет на ней мелом, как будто задавая тему сочинения: «Борис Лавренев. Сорок первый…» — и вместо точки ставит многоточие… — правда, еще до этого , тоже мелом, на доске будет выведена мелом мишень для стрельбы), то ли с захолустным историческим музеем, а может с красным уголком: собрание сочинений Ленина, его маленький белый бюстик, настенная карта, гильзы времен гражданской войны, вываленные из мешком сапоги и шапки… Здесь же — аккуратно сложенные, заранее приготовленные белые рубахи, в которые облачаются исполнители, перед этим стянув с себя современные майки, штаны и трусы-«боксеры». «Школьная» тема режиссером не педалируется и в урок литературы (или истории, или географии) спектакль не превращается, но она постоянно прорывается в жестах, в интонациях персонажей: иногда, желая что-то сказать, они тянут вверх руки, и один старается опередить другого; иногда декламируют отдельные фрагменты повести Лавренева, делая акцент на каждом слове (почти как у Анатолия Васильева), будто пробуя эту странную «советскую» прозу на ощупь, на вкус — ее ритм, ее интонацию, ее фонику; а когда Марютка с энтузиазмом пытается выдать одно из своих «стихотворений», а последнее строчка никак не выходит, мальчишки-хулиганы из-за «доски» ей «подсказывают»: «И стал ногою на говне!» (хотя у бедной лавреневской Марютки Ленин, естественно, «стал ногою на труде» — по правде говоря, хрен редьки не слаще). Революционно-романтический пафос уходит, уходит и трагический социально исторический, которым «Сорок первый» зацепился за новое время (хотя у Лавренева он уже был, только его старались прикрывать революционным пафосом; вообще тема «разлома» исторического, проходящего через сердца конкретных людей, для него в те годы была очень важна, у Лавренева даже имеется одноименная пьеса, «Разлом», где по принципу отношения к революции раскалывается не влюбленная пара, но дружная доселе семья — пьеса, естественно, сегодня забыта). Остается наивное, почти детское (точнее сказать, подростковое — Матвеев, Сексте и Лаврентьев отыгрывают это отлично), зато сегодняшнее, актуальное восприятие сюжета и отдельных его, по сегодняшним меркам, забавных деталей: если герои повести проводят параллели с «Робинзоном Крузо», то в спектакле Рыжакова в этот момент на заднике появляется видеопроекция из «Титаника» с Ди Каприо и Кейт Уинслет; белогвардейский парус («белеет парус одинокий» — все вспоминает, даже в горячечном бреду, герой Матвеева) оказывается парусом детского кораблика на веревочке; а в финале звучит песня Шевчука. Ну, может быть, не совсем сегодняшнее, а скорее уже чуть-чуть «вчерашнее»: что Шевчук, что «Титаник», что кораблики на веревочке — это тоже ведь уже, в общем-то, история.

Читать оригинальную запись