Вы знаете, в этом году я все время думаю о Коляде. О Коляде как о большом художнике. Мы давно знакомы. Но в этом году я с ним общался немного больше - московские гастроли, две продолжительные поездки в Екатеринбург, очень сильное впечатление от его последних спектаклей - "Букета", "Амиго" и "Гамлета".
В связи с Колядой мне кажется важной одна, наверное, самое простейшая мысль. Коляда - человек деревни. А мы все - детали урбанизированной, законсервированной, компьютерной культуры. И поэтому он выдающийся художник, который бьет нас по лицу и говорит: "проснись". А мы такие впечатлительные, но холодные. А он горячий, тревожный, конфликтный, по делу злой, по делу слезливый. Он родился в русской деревне в Казахстане, и чувство сырой земли у него - навсегда в пальцах ног. Он, не скрывая, не раз обнаруживал первопричину своего дара, самый момент пробуждения таланта - похороны малолетней сестры в многодетной семье, маленький гробик, ритуальные причитания, страх, ужас и своеобразная красота смерти. Ужас смерти пробудил художника к жизни - это так понятно, так сущностно, так, в какой-то мере, и "традиционно", учитывая нравы модернистского искусства. Но не только ужас, но и красота смерти влечет душу художника - такая красота, какую могут придать смерти, похоронам, прощальному ритуалу в деревне, где смерть - как ни возьмись, часть годового цикла природы, как умирание земли осенью. Естественность.
Коляда эту деревенскую натуральность ритуала передал в своей "Ромео и Джульетте". Трагедия погибающих подростков крохотного, наверное, более уральского, чем итальянского городка разворачивалась в антураже пестрых, шуршащих конфетных оберток, блесток, фольги. Вот это смешение сладкой конфеты, фантика - школьной радости и тут же рядом - обычай класть конфеты и печенья на могилы родственников, чтобы "птички поели". Конфета как символ беззаботной радости, доступной только молодым, и одновременно как напоминание о смерти, прощальная сладость на могиле. Или еще, вот кто помнит деревенскую культуру - фотографические портреты оборачивали в крашеную вату и блестки, звездочки, вот точно такие же - конфетные. Метафора райских кущей, облаков - для близких усопших. Конфеты, фантики, фольга - атрибут погребальной культуры, атрибут памяти, дары Харону.
Ромео и Джульетта из Верхней Салды у Коляды были обречены на умирание, на гибель, и все в этом мире напоминало им о том, что они должны усопнуть. Успение Богородицы - самый "популярный" православный сюжет; Успенскими соборами Россия вся усыпана. Смерть манила их конфетами. Их мир - мир запретной карамельной сладости - моментально оборачивался могильной плитой. Конфета для этих нищих голодных уральских босяков была их главной мечтой, их сахарной дремой, но только на свои могилы они получали не одну, не две заветные конфетки, но целый конфетный дождь, конфетный салют. Конфетный рай для недолюбивших.
Это был ужасающе трогательный, щемящий спектакль о том, как мало человеку дано испытать счастья на земле. Счастья-то - с сосальную конфетку.
Но это - к слову. Я про другое. Коляда - человек деревни. Деревенская культура была одной из самых существенных частей великой советской культуры. Шушкин и Ульянов, Абрамов и Любимов, Астафьев и Есенин, советские песни. Про XIX век и говорить нечего. Сегодняшная культура - любая, официальная, государственная, независимая, зависимая, авангардная, конформистская - никакая "деревенского аспекта" не замечает. Вот как будто бы сгинуло все, как и не было. Ничего нет, ничего не осталось. Даже в культурной памяти. Мы - урбанизированное поколение, и урбанизация заполнила нас под крышечку. Деревни нет.
Мои родители сделали все правильно. Чувство деревни живет у меня внутри. Мама родилась в селе Песчанка Винницкой области на Украине - родном селе Щорса, богатейшей южноукраинской деревне, в которой до сих пор рог изобилия. Отец долгое время жил в Подмосковье, в Пушкино в частном доме. Я воспитывался мальчишкой в Болшево у бабушки, на земле, в частном доме. Жили одно лето в Калужской области в настоящей глуши. Еще одно лето - в Тарногском районе на Вологодчине, куда только кукурузником и можно было добраться. Бывали в деревне в Одесской области. Сменили три дачных участка, один из которых был под Вязьмой, подле Хмелиты- родовой грибоедовской усадьбы, в последней деревне на дороге. Дальше - бескрайние леса. Какие-то деревенские воспоминания остались. Деревня вошла в быт, в мозг.... Но не в культуру. Чувствовать что-то смутно могу, жить деревней уже нет. Но вот Коляду - чувствую.
Коляда - человек деревни. Кто в этом смысле стоит рядом с ним в культуре огромной страны? Кто, кроме него, точно так же несет этот крестьянский код? Да пожалуй, чуть ли не он один такой и есть. Поэтому он - большой художник. Последний деревенщик в насквозь урбанизированной, самоускоряющейся дигитальной эпохе.